Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

волейбол и баскетбол. Ляля стояла неподвижно, неловко улыбаясь всем, вокруг нее всё двигалось, бежало, перехватывало мяч, но как ей понять, куда бежать за мячом? Лучше стоять и делать вид, что в команде есть и такой игрок – стоит, всем улыбается.

Ляля страдала.

Особенную сложность составляло… всё. Особенную сложность составляло всё, но Лялины прыжки в высоту вызывали у всех просто истерический хохот. Нина Николаевна объяснила: сделать ногами движение – раз-раз, будто ножницами, махнуть… ну вот так «раз-раз», что тут сложного? Ляля кивала – «поняла», подбегала к планке, останавливалась, на месте совершала нелепое движение, будто перебирала ногами в танце, и… и всё. Пробовали десятки раз: опускали планку всё ниже и ниже, Ляля подбегала, останавливалась и… проклятые ножницы каждый раз превращались в нелепое танцевальное па.

Евгений Михайлович опустил один конец планки на скамейку, другой на пол… Нет! Ляля замерла перед планкой, не смогла переступить. Евгений Михайлович положил всю планку, – смотри, планка лежит на полу, просто сделай ножницы… Ляля не взяла и эту высоту. Ноги будто сказали: «Ножницы? Ни за что!» Зал хохотал и аплодировал. Ляля всем улыбнулась. Такой улыбкой, которую знает каждый: будто смеёшься вместе со всеми, но на самом деле плачешь. Если подумать, ножницы не то, что может пригодиться ей в жизни, но попробуй быть весь урок на арене, если ты не клоун.

Евгений Михайлович перевёл ее конфуз в научную плоскость: дело не в том, что она не может прыгнуть, а в том, что боится планки. Пожалел Лялю и назначил ей дополнительный урок в восемь утра: она придёт в восемь утра, и он научит ее не бояться планки.

Полусонная Ляля приплелась к восьми утра, переоделась в раздевалке, поёживаясь от утреннего неуюта, вошла в спортзал. На этот раз начали с планки, одним концом положенной на пол. Ноги привычно заплетались, но в зале кроме Евгения Михайловича не было ни одного человека, Ляля не смущалась, не боялась насмешек, – и, конечно, у нее получилось. Получились эти чёртовы ножницы! Ляля прыгала, Евгений Михайлович показывал ей большой палец, – молодец! – поднимал и поднимал планку. Ляля счастливо прыгала – и допрыгалась до нормы ГТО.

– Ты у меня на Олимпийских играх будешь выступать, – пошутил Евгений Михайлович и приобнял ее за плечи. – Ты молодец, умница.

Ляля старательно улыбнулась, ей было неловко от его доброты. Пожалел ее, пришёл к восьми утра, возился с ней, научил прыгать… она ничем такого участия не заслужила. Ей хотелось отстраниться от него, он был слишком близко, его живот упирался в нее, но отстраниться нельзя, нельзя, чтобы он заметил ее движение прочь, ведь он был так заботлив. До нее никогда никто не дотрагивался, ни мама, ни папа, в их семье не приняты были прикосновения, Ляля не помнила себя сидящей на коленях у мамы или папы. Но, очевидно, Евгений Михайлович, как многие люди, выражает свою приязнь объятиями.

Мартышон не поняла, сколько времени он стоял рядом – секунду, минуту, час, – просто вдруг ощутила на себе его руки. Евгений Михайлович делал что-то невообразимое, невозможное… положил руки ей на грудь и стал мять, ритмично и деловито, будто месил тесто. Руки учителя на ее груди – зачем? Ее грудь была дуновением, вздохом. То, что происходило, было отвратительно, как всё физиологическое, к примеру, зайти в уличный туалет или ступить в оставленную собакой кучу и потом, морщась, отмывать ботинок. Мартышон замерла, боясь дышать. «Он же учит-тель, если он это д-делает, значит м-можно», – заикаясь, думала Мартышон. Да, так бывает, что думаешь, заикаясь.

Сколько Мартышон, послушная, благодарная за дополнительный урок, простояла бы безмолвным оловянным солдатиком? Оттолкнуть, закричать «Вы за это ответите!» или что-то грубое, например: «Старая сволочь!»? Но она и слов таких не знала. Как не знала, что есть такая стратегия – защищать себя, ведь на нее никогда не нападали. Сколько времени потребовалось бы ей, чтобы совершить переход от растерянного «это же учитель» к тому, чтобы закричать на весь мир, броситься к отцу, к директору?.. Вероятно, целая жизнь.

Но тут раздался крик.

Нина Николаевна кричала: «Как не стыдно!» …Ох, как кричала.

– Как не стыдно! Как не СТЫДНО! КАК не стыдно! Как НЕ стыдно! Ты говорил, что ты меня любишь! – кричала Нина Николаевна. – Она красивая, но ты же говорил!.. А сам ее лапаешь! Я что, по-твоему, хуже ее?!

Трудно поверить, но «Как не стыдно!» не означало «Что ты делаешь, ты же учитель!» или «Это совращение малолетних, подсудное дело!». Это была сцена ревности. Нина Николаевна, Иркина мама, обвиняла своего любовника в измене.

Мартышон – шок, растерянность, непонимание ничего, – застыла на месте, как в игре «морская фигура, замри», ждала, когда скажут «отомри». Влюблённые выясняли отношения. Евгений Михайлович виновато бормотал: «Да нет, ты чего, я же тебя, только тебя… Ну ты что, совсем потеряла голову, она же ребёнок, она мне никто». Наконец Нина Николаевна перевела взгляд с отёчного лица возлюбленного на «она же ребёнок, она мне никто».

– А ты?! Пристаёшь к учителю? Думаешь, если красивая, так тебе всё можно?! Приставать к чужому мужику? Ты у меня сейчас к директору пойдёшь! Тебя выгонят из школы! С позором! А еще профессорская дочка!

Вошедшая в раж Нина Николаевна не почувствовала вопиющую нелогичность в своих словах: Ляля либо взрослая, пристаёт к чужому мужику, либо ребёнок, которого выгонят из школы.

– Я… – выдохнула Ляля, с дикой скоростью переставшая быть папиным Мартышоном, защищённым от всех невзгод.

– Ты. Именно, что ты. Значит, так. Если ты – кому-то – хоть слово!.. Имей в виду, тебе никто не поверит. Ты сама к нему приставала, я свидетельница.

Ляля кивнула – да-да, я никому не скажу!.. И уже из последних сил добавила: «Простите… я больше не буду».

– Ну что ты ее запугиваешь, она никому не скажет, она хорошая девочка, – успокаивающе произнёс Евгений Михайлович.

– Ах так?! Она хорошая, а я, значит, плохая! – В голосе Нины Николаевны прозвучала угроза, и Ляля, забыв о вежливости, без разрешения выбежала из зала.

Переоделась в раздевалке, пошла на урок: контрольная по алгебре, опаздывать нельзя.

…Что чувствует жертва абьюза? После того, как решит все задачи на контрольной по алгебре? Нам кажется, что мы сразу же обдумываем, каков смысл того, что с нами случилось, переживаем, что-то чувствуем и даём название нашим чувствам. Мартышон не чувствовала ничего, была пуста, как пустой спичечный коробок. Суть произошедшего не вместилась в ее сознание, ведь, несмотря на бурное «женское» общение с Иркой и ее мамой, она всё еще не была взрослой, делала секретики