Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

не ходить вверх ногами. …Просторная квартира также способствовала сокрытию телесной жизни и интимному одиночеству тел, читающих в этом пространстве. В однокомнатной, к примеру, квартире люди поневоле живут более откровенной телесной жизнью: невозможно удержать в тайне, что человек моется, похрапывает во сне, проснулся, зевнул, отправился в туалет. В однокомнатной квартире Ляля бывала у Ирки.

О-о, Ирка! Ирка, «новенькая, дочка физкультурницы». Мама называла Ирку «твоя новая… м-м-м… подруга» плюс осуждающий взгляд. Мама считала, Ирка – неподходящая подруга.

Кто кого выбрал? Ирка со своей чуткостью к выгоде выбрала Лялю, «звезду», самую престижную для дружбы. Ляля после уроков пересказывала девочкам «Сагу о Форсайтах». И оказалось, что Ирка из пересказа поняла куда больше, чем сама рассказчица. Ирка сказала: «Вот дура Ирэн, она, видите ли, не хотела с ним спать, женщина всегда может переспать с кем надо». Ляля испуганно задохнулась от такой интерпретации… Переспать? Ой. Ой-ой-ой… Ляля еще и сама не знала, дружит она с Иркой или нет, как Ирка сказала: «Ты моя лучшая подруга. Я сразу захотела с тобой дружить. Это как пожелать луну с неба. А ты вдруг сама меня к себе приблизила!.. Как будто звезда сошла с неба и захотела со мной дружить». Ляле никто не говорил таких слов, после которых чувствуешь себя луной с неба или Маленьким принцем… после такого аванса куда деваться?..

Однако не только Ляля для Ирки луна, – и Ляле с Иркой очень повезло. Ирка воплощала собой неизведанное, Ирка – это Лялин путь к постижению нового, загадка и отгадка, центр Лялиной эмоциональной жизни.

Почему Ирка – воплощение неизведанного? Кофточка!.. Начнём с того, что у Ирки была кофточка. Колючая капроновая кофточка с блёстками. Зелёная, с блёстками!

Ляля, безусловно, жила в мире букв. Но не только, не только! Из мира букв она прекрасно замечала настоящую красоту! Колючую капроновую кофточку, которую Ирка один раз надела в школу, сзади прозрачную, спереди всю в блёстках. Кофточка в блёстках! В блёстках! Ляле бы такую ни за что не купили – сказали бы «фу, в блёстках!». Блёстки – пошлость, взрослая вещь на девочке – пошлость, дорогая вещь на ребёнке – пошлость, капрон – пошлость, прозрачный капрон – пошлость. Господи, какая же эта кофточка была красивая! Спереди вся в блёстках! Если захватить ткань двумя пальцами и потереть, она заскрипит. Этот капроновый скрип был очень сильным щекочущим переживанием, случайно изведанным, – как могла Ляля потереть пальцами чужую кофточку, только случайно, – и с тех пор воображаемым.

Откуда же взяться такому чуду? Очень просто. Ирка с гордостью сказала Ляле: «Мой папа ходит в загранку. Он плавает, понимаешь?» Ляля поняла, она же не дура: «плавает» означало не то, что ее папа хороший пловец, а что поплыл в чужие края и оттуда привёз Ирке чужеземное чудо, зелёную капроновую кофточку в блёстках.

И лакированные туфли!

Туфли Ляле тоже хотелось потрогать, ощутить скользкую блестящую гладкость. Всё Иркино было такое откровенно телесное, что только держись! Скользкие туфли. Колючая кофточка. Колготки, будто резиновые, они не собирались гармошкой на щиколотках. Серёжки, тёплые золотые шарики, как солнышки. Девочки в те времена не носили серёжки, это был то ли некоторый вызов, то ли признак вопиющей некультурности. Всё Иркино – чуждое, таящее непривычные ощущения, – скользит, блестит, колется. Ляля была очарована и зачарована: у Ирки было всё, что не одобрила бы мама. У Ляли всё мягкое, скучное, тёплое, чтобы не продуло… Ирка сказала: «У тебя всё дорогое, но не то… Они бы еще во фланелевые ползунки тебя одели!»

Сближение произошло еще и на почве общего внезапного взросления. В классе они были единственные девочки с наметившейся грудью. Самые взрослые. Все остальные еще дети, а они вдвоём почти что в лифчиках, – случаются и более мелкие поводы, чтобы подружиться.

Ну, и кое-что еще: у Ирки был острый взгляд, а у Ляли острый язык. Ирка не стеснялась замечать физиологическое, неприличное: от соседки по парте пахнет потом, у англичанки волосатые ноги, у математички усы, которые она обесцвечивает перекисью… Ляля про себя ужасалась – ой-ой-ой, как можно замечать такое?.. – а вслух немедленно давала волосатой англичанке или усатой математичке смешное прозвище. Ирка смеялась, Ляля чувствовала себя плохой и счастливой.

Ляля была счастлива познакомить родителей с Иркой, как бывает счастлив человек представить свою истинную любовь. Ирка, когда в первый раз пришла к Ляле в гости, сказала папе: «Вы же профессор, а чего так бедно живете? Богатые, а хрусталя нет! Почему у вас в серванте книги?» Ляле стало неловко за Ирку (у них не сервант, а буфет, но главное, о деньгах нельзя говорить, «богатые» нельзя говорить, это слово из Бальзака и Островского) и одновременно стыдно, что у них в буфете вместо хрусталя книги. С мамой Ирка держалась как равная взрослая, веско говорила о практически важных вещах: как тратить деньги, как вести себя в семейной жизни, хотя никто, конечно, ее об этом не спрашивал. Ирка знала много такого, о чем Ляля не имела понятия, а возможно, и Лялина мама знала лишь понаслышке. Ляля слушала Ирку, открыв рот, гордо поглядывала на маму, проверяя, впечатлена ли она Иркиной практичной взрослостью. Ирка прошептала Ляле «мама у тебя воображает», Ляля расстроилась: Ирка не понимает, что ее мама не воображает, она застенчивая… Клара и правда стеснялась всех, даже Ирку… тем более Ирку с ее взрослым едким всезнайством.

Ляля рассчитывала на восхищение Иркой и похвалу себе. Когда показываешь родителям что-то замечательное, ждёшь, что оценят, скажут: «Молодец, где же ты такое нашла, теперь смотри береги!» Но эта дружба не слишком нравилась Лялиной маме. Она сказала: «Ты при этой девочке становишься какой-то чужой. Она… тебе не подходит. Мне кажется, вы не станете подругами на всю жизнь». Она называла Ирку «старый нос», «старый нос» означало вовсе не великолепие, а всего лишь преждевременную взрослость. А папа высказался резче: «Вам не нужно дружить». Объяснил: одиннадцать лет – такой возраст, когда чужое кажется лучше, чем своё, и от чужого захватывает дух. У некоторых, не у всех. Есть люди, которых в отрочестве сильно манит непривычное, чуждое, и есть те, кто уже с детства крепко держится за своё, свой образ жизни, свои понятия, – это принципиально разные люди. Ирка из тех, кто держится за своё, она даже не заметит, что есть что-то другое, – не научится читать книги, не класть локти на стол, не любопытничать, не отпускать бестактных замечаний. А Ляле, внимающей Ирке с открытым ртом, нравится чужое, Ляля от Ирки нахватается чужого, дурного. В соперничестве систем взглядов и ценностей победит та, что проще. Ирка сильней.