Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Мартышон с детства знала, что вся сила у папы. Папа, безусловно, главный. Доктор наук, профессор, не рассеянный профессор с клиновидной бородкой и в галошах, а самый молодой профессор в институте, элегантный, модный, в белоснежной рубашке и красивом галстуке. Вылитый Ален Делон, если бы Ален Делон был доктором наук, математиком, – вся мужская красота мира плюс льющийся из глаз интеллект. У него было прозвище «умница-красавец», звучало нежно и восхищённо. И было в нем что-то, что спустя много лет заставляло мартышонских друзей с удивлением говорить: «Я был мальчишкой, а он со мной разговаривал».

Мартышон с гордостью объявила в школе: «Мой папа – ветеран Великой Отечественной войны». Каково же было смущение учительницы, когда Мартышон привела папу на классное мероприятие в День Победы: учительница-то ожидала увидеть седовласого деда, считая, что Мартышон – поздний, очень поздний ребёнок, а пришёл молодой красавец Ален Делон! «Ты, ты… как ты посмела, врунья!» – прошипела учительница Мартышону. Но Мартышон никогда бы не осмелилась врать! Все цифры сходились.

Окончание войны пятнадцатилетний папа встретил в Кёнигсберге, где его мать служила врачом в госпитале для военнопленных. С матерью они иногда встречались в свободное от работы время: мать работала, и он работал. Никто не думал, что пятнадцатилетний папа – подросток, что с ним нужно поддерживать близость, разговаривать, вникать в его внутренний мир, знать, чем он живет. Пятнадцатилетний папа работал в госпитале по вольному найму переводчиком, целыми днями записывал: фамилия пленного, место рождения, звание… Name, militärischer Rang, Geburtsort… Name, militärischer Rang, Geburtsort…

Откуда немецкий? Ребенком в Ленинграде ходил в немецкую группу. В то время частные группы вели «бывшие»: бывшие немецкие гувернантки, бывшие генеральские жены, бывшие придворные дамы. Группы посещали дети городской элиты, – читали сказки на немецком, гуляли на немецком – Komm zu mir! Korrigieren Sie den Hut! Hilf dem Mädchen aufzustehen! Du darfst keine Schneebälle werfen! – на немецком ели на крахмальной скатерти – Setz dich gerade hin! Nimm die Ellbogen vom Tisch! Die Gabel in der linken Hand, das Messer in der rechten! а младшие школьники приходили после школы. Оказалось, что это – читать сказки, гулять и пить чай – даёт язык на всю жизнь, из таких групп вышли прекрасные переводчики. Маленький папа слушал сказки, гулял у Медного всадника и наслушал-нагулял такой немецкий, что стал переводчиком в военном госпитале. Впоследствии на просьбы «скажите что-нибудь по-немецки» папа отвечал: «Я больше не говорю по-немецки». Но звания все эти – гауптшарфюрер-шарфюрер-обершарфюрер-унтерштурмфрер-штурмшарфюрер – помнил железно. Говорил, что норма хлеба у пленного была выше, чем у переводчика и медсестёр, – такой был гуманизм. Работая в госпитале, пятнадцатилетний папа за один день прочитал учебник алгебры и геометрии, удивился – что там можно учить целый год? Экстерном сдал вступительные экзамены сразу в Политехнический и университет. Почему не потянулся, как дружки, к уличной романтике, а выбрал учиться? Сила характера, стремление к добру, или за него выбрал талант?

Никогда Мартышон не видела его без ручки и бумаги. Он работал всегда – дома, на пляже, в поезде, в кафе, в троллейбусе, в театре, в кино. Везде и всегда был с листом бумаги и ручкой, на листе закорючки: цифры, формулы, скобки, логарифмы, интегралы. У него не было отпуска и выходных, он считал, что работа без конца и края – это единственно возможная настоящая жизнь, что, конечно, так и есть. Папа был не теоретиком-математиком, его не манили гипотезы Римана или Пуанкаре, он придумывал математические модели, по его моделям работали заводы, что-то производили, Мартышон не знала, что именно… таким образом, из закорючек получались мартышонские шубки-кофточки.

Папа с Мартышоном разговаривал. Читал Мартышону то, что любил сам, и она вслед за ним декламировала Шекспира, Заболоцкого, Лопе де Вега, Маяковского, вот такой странный набор. Папа любил философию, и она рассуждала о стоиках и Платоне. Вряд ли он специально ее развивал, скорее, подставлял пустой кувшин под струю воды и наливал в этот кувшин знания, до краёв, бессистемно, с любовью.

В результате разговоров Мартышон могла показывать трюки, как дрессированная обезьянка: написать формулу для корней квадратного уравнения, упомянуть логарифм и интеграл, рассказать, что такое проблема Кука: если вы хотите найти своего знакомого в комнате, полной гостей, и вам не сказали, где именно он там находится, то найти его займёт у вас больше времени, чем если бы вы знали, что он, к примеру, сидит за столом или лежит на диване.

Вся сила была у папы, но у мамы была главная сила. Нежные приглушенные краски, нежные движения, нежный взгляд, нежное имя Клара. Папа называл маму «Кларочка». Клара во всем могла уступить, предпочитала не настаивать на своём, обсуждение жизненных планов, и важных, и совсем мелких планчиков пойти в кино или в парк, заканчивала словами «ну, как ты решишь…» …Предпочитала, чтобы всё решили за нее. Но это же слабость! Почему же у нее была главная сила?

В любой мелочи, касающейся Мартышона, мама становилась тигрицей в прыжке. И сила чудесным образом была на ее стороне, профессор слушался ее беспрекословно: велят волноваться, он будет волноваться, скажут встречать, будет встречать… бежать, звонить, узнавать, одевать, дрожать, – что скажут, то и будет делать.

Мама была разной – для чужих, для своих и для Мартышона. Одни чужие восхищались: классическая красота, безукоризненная вежливость, дворянское воспитание, начитанность необыкновенная, врождённая интеллигентность, сдержанность, нежелание сплетничать, никогда ни о ком плохого слова, а какая у нее прекрасная речь! Другие чужие осуждали: холодная, не поймёшь, что она чувствует, не вступает легко в доверительные отношения, недоверчива, что это за аристократическое отстранение, слишком уж иронична, да не равнодушна ли она к людям?.. Для своих, совсем своих, школьных подруг, мамино лицо расцветало, будто раззанавешивали окно, и, как девчонка на уроке, поймав подружкин взгляд, она начинала смеяться… со своими хохотала до истерики, до икоты.

Для Мартышона мама вся состояла из страхов: вокруг же одни опасности! Мартышон заболеет, простудится… побледнеет, покраснеет, обожжёт на солнце нос, промочит ноги, она слабенькая, слишком худенькая, слишком в очках… Клара стояла над Мартышоном чутким дозорным с тревожными глазами: снять кофточку – надеть кофточку, снять шапочку – надеть шапочку… При температуре 36,8 у Клары становилось опрокинутое лицо, дрожали губы, – ну как же, Мартышон температурит, нужно следить, не упустить момент: 36,8 может перейти в 36,9, а это почти 37,0, субфебрильная температура… Кроме нездоровья были еще опасности, внезапные и очень страшные. Например, опасность, что Мартышон будет считать себя красивой. Когда на