Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Ляля в душе надулась… Неприятно, когда родители замечают твою зависимость в отношениях с любимым человеком и свысока сообщают, что любимый человек тебе не подходит. Ах так, Ирка неподходящая подруга для Ляли? Раз так, Ляля будет с ней дружить! Это был Лялин маленький подростковый бунт. Однако запретить Ирку не было повода, да и манеры запрещать в семье не было.

Человек познает мир в одиночестве, и Ляля начала познавать мир одна, без мамы с папой.

Ляля стала бывать у Ирки. Нина Николаевна сразу же сказала Ляле: «Будь у нас как дома, здесь я для тебя не учитель». Так Ляля и стала разделять: Нина Николаевна и Иркина мама. Нина Николаевна всегда была в спортивных штанах со свистком на шее, Иркина мама – в цветастом халате, с накрашенными губами. Нина Николаевны была «учителем физкультуры», Иркина мама… У Иркиной мамы были прозрачные глаза… очень откровенные глаза. Ляля была обескуражена: ведь «мама» не несёт в себе признаков сексуальности, а перед ней была молодая женщина с большим физическим обаянием, безудержно испускающая сексуальные флюиды.

Там всё было – другое. Физиологичное, телесное? Да. Лялю дома никогда не обнимали и целовали раз в год, на день рождения, а Иркина мама Ирку обнимала, гладила по голове, щипала, тискала. Она даже Лялю обнимала и однажды в шутку шлёпнула. В этом мире любовь была любовью, шлепок шлепком, борщ борщом, а у Ляли дома даже борщ был книгами. У Ляли дома никто не имел тела, а здесь все, не стесняясь, имели тела. Иркина мама при первом Лялином визите посреди разговора задрала юбку и подтянула чулки. У нее были красивые ноги, очень красивые и очень ноги с круглыми чуть вывернутыми коленями. У Ляли дома никаких ног не было и в помине! Ляля вида не подала, но внутренне ахнула.

Иркиной маме было тогда года тридцать три, даже по тем временам юная женщина. Ирка тоже была юная женщина. Ирка с мамой жили как две подружки, как две юные женщины, с женскими разговорами, сплетнями о соседях, учительницах, одноклассниках, мужчинах, болтовнёй о тряпках, кто во что одет, кто как живёт. Ляле страстно хотелось стать в этом чудесном женском мире третьей, своей, и – ура! – Лялю приняли.

Что они делали втроём? Ничего особенного. Болтали, смеялись. Иркина мама щедро включила Лялю в этот бесконечный женский трёп о мужчинах, ценах, тряпках. Делала девочкам причёски, наряжала их, как кукол, в свои платья и туфли на шпильках, красила им губы своей помадой, обсуждала с ними все, что обсуждать «нельзя». Разговаривала с Лялей не как с ребёнком, прочитавшим тонны книг, а как с настоящей взрослой подругой, и Ляля с головой нырнула в эту тёплую безалаберную непедагогичность. Дома у Ляли ее нарождающуюся женственность не признавали, приглушали, замораживали, а Иркину женственность изо всех сил поливали, рыхлили и удобряли… заодно и Ляле немного досталось. …И много смеялись, очень много смеялись. Разве можно было от такого отказаться?

За несколько дней до приезда Иркиного отца (это называлось «придёт из плавания») началась нервная суета. Казалось, не «папа приезжает!», а в уютную женскую жизнь вот-вот должно было ворваться волнующее и враждебное, что нужно успешно пережить. Иркина мама закрашивала черные корни, обсуждала, что готовить, что надеть. Втроём они вытащили из-под кровати тяжёлую ширму, ширма ставилась только на время приезда Иркиного отца, закрывая от взглядов двуспальную кровать.

У Ляли ширма вызвала какое-то беспокойное смущение – что ширма, почему ширма, зачем ширма, что там будет за ширмой?.. Иркина мама сказала Ляле: «Мы-то с ним переодеваемся друг при друге, за ширмой, мы же свои люди». И еще: «Мы так редко видимся, я ему не надоела, он набрасывается на меня как бешеный…» Господи, что это, о чем она?.. И вдруг Лялю наотмашь ударило пугающее прозрение: два человека будут переодеваться друг при друге, при этом один из них бешеный и может наброситься на другого и… и укусить?.. Или сделать что-то другое, запретное, но что?..

Акции Ляли как «профессорской дочки» в Иркином доме были высоки, Иркина мама ею даже в какой-то степени гордилась, и Ляля во время приезда Иркиного отца однажды была допущена в дом.

И там!.. Иркин папа! Ляля никогда не видела таких отцов. Отец – это же, ну… папа! Папа должен быть умней всех на свете, уметь решить любую задачу, отвечать на любой вопрос. Но Иркин отец был вовсе не «папа». Как Иркина мама была не мама, а женщина, так Иркин папа был мужчина, опасный человек мужского рода. Тело было в нем главное, тело, а не ум. Всё время ее визита он то выпивал, то ел, то курил и будто искал, что еще можно употребить, словно весь мир – его тарелка. Наверное, из-за таких его мужских-плотских интересов Ляля решила, что он и на нее смотрит словно прикидывает, можно ли ее съесть, выпить, выкурить. Иркина мама вела себя с Лялей не так дружески расслабленно, как обычно, только пару раз, когда муж прикрикнул на нее, весело подмигнула Ляле, указывая глазами на ширму, как на то, что только им с Лялей понятно: у нее есть инструмент влияния – то, что происходит за ширмой.

Иркин отец снова ушёл в плавание, взбаламученный мужским набегом дом облегчённо вздохнул, и в тот же момент, как за мужчиной захлопнулась дверь, в нем завелась прежняя уютная женская жизнь. Ширма была убрана под кровать, Иркина мама провела несколько дней нечёсаной, в халате и ночной рубашке, ничего не готовила, отдыхала от обслуживания мужа. …Как же это всё было интересно! Иркины родители стали в Лялиной книжной жизни первыми мужчиной и женщиной, Адамом и Евой, за которыми Ляля наблюдала. Ляля любила буквы больше всего на свете, но ширма и подмигивание Иркиной мамы были очень сильным знанием о «запретной стороне жизни», куда большим, чем Мопассан и Золя, вместе взятые. Лялины чувства от дружбы с Иркой и ее мамой были самые яркие – робость перед неизведанным, ошеломление, счастье, что допустили.

Если не знать, что речь идёт всего-то о девчоночьей дружбе, то всё последующее может показаться историей любви: очарованность, восхищение, сомнения-отвержение-принятие, как на качелях… предательство, измена, отчаяние. Сейчас сказали бы, что у Ирки с Лялей были токсичные отношения, а тогда это называлось просто – Лялина любовь и Лялина ревность. Это были настоящие взрослые мучения. Разве имеет значение, что чувства ложные, если мы верим, что они искренние? Разве не бывает так, что мы страстно переживаем