Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

ступила на лёд, тихонечко пошла-пошла, лёд треснул. Могла ли она утонуть? Наверное, утонуть было возможно – тяжёлая одежда, холодная вода… Едва хрустнул лёд, Мартышон, почувствовав под ногами какое-то неблагополучие, резко рванула к берегу. На бегу поскользнулась, упала, доползла до берега и, хватаясь за кусты, вылезла на берег без одного сапожка, правого. Сапожки были чуть велики.

На лёд за сапожком Мартышон возвращаться не стала – страшно. Подходя к дому, подумала: «Папа, наверное, ходит тут взад-вперёд, мама его послала». У дома взад-вперёд ходил папа. Увидев ее издалека, пошёл домой скорей-скорей сказать маме, что она жива… и Ляля за ним прыг-скок, как заводной цыплёнок в одном сапожке.

«Где ты… Ка-ак? Ты гуляла без шапки?!» – шёпотом закричала мама.

Заметив отсутствие сапожка, не сказала: «Ка-ак, ты гуляла в одном сапоге?!» – бросилась растирать ей ногу.

Купали, грели, вытирали, укутывали в три пледа, укладывали, ни о чем не спрашивали… достали синюю лампу. У Мартышона текло из носа так, будто разверзлись хляби небесные. Ультрафиолетовая лампа для прогревания светила синим светом, называлась в семье «синяя лампа». Синей лампой Мартышону грели нос.

Мартышон привычно заняла положение лёжа, мама дала ей в руки лампу и вату, – вату, чтобы положить на глаза, вместо темных очков. Так Мартышон лежала, грела нос, думала всё о том же – плохом, ей даже уютно было в пледах со своей болью… И вдруг – а-а-а! Горит, пожар! Пламя, пожар! Кричала, не понимая, что пожар на ней.

Сначала шок, крики, отчаянное «Глаза-а! Глаза, глаза, ты видишь?!», «скорая». Потом уже стало понятно: она задремала, уронила лампу на лицо, вата загорелась. Ожог второй степени на лице. Ожог второй степени не шутка. Черные щеки, а уж о носе лучше и не говорить. Глаза не пострадали, ресниц нет, но она видит. А больно, больно-то как!

Дальше пошли дела медицинские. Под тем страшным, черным запёкшимся ужасом не сразу поняли, что Лялино лицо… перекошено! Врач удивлённо сказал: «Смотрите, она же кривая у вас. Она до ожога была кривая?» Сбежались врачи – надо же, какой медицинский казус, у ребёнка от ожога случился паралич. Левая половина лица замерла, ни улыбаться, ни моргать – ничего.

Мартышон недолго представляла собой медицинский казус. Кроме ожога второй степени у нее обнаружили неврит лицевого нерва. Сначала в холод и ветер без шапочки нагуляла себе неврит… а уж потом ожог. Один врач – раз и огромным шприцом Мартышону новокаиновую блокаду в самое беззащитное место, в шею; другой врач: «Следы ожога, возможно, останутся…», – Господи, как, как останутся, она же чёрная; третий врач, невролог: «Мимика, возможно, не восстановится».

…Мартышон подслушала. «Если на лице останутся следы ожога, я убью себя», – будничным голосом сказал папа.

Мама читала вслух, было слышно через слово: «Вторая степень, повреждение затрагивает участки дермы, глубокого слоя кожи. Отек… микроциркуляция… Для диагностики ожогов у детей пользуются таблицами… На месте ожога нередко остаётся дефект пигментации или образуется рубец». Папа плакал. Папа плакал.

А к Мартышону, пусть это некрасиво, нехорошо, зато правда – пришло облегчение. За Лёвку папа не стал бы убивать себя.

После каждой блокады был осмотр невролога: улыбнись, нахмурь брови, оскаль зубы. Улыбка одной стороной рта, оскал несимметричный – плохо. Неврологи посматривали на Мартышона с ужасом: к перекошенным лицам они привыкли, но обожжённое перекошенное лицо было для них внове. Фильмов ужасов тогда не было, вот они и смотрели с любопытством на Лялю, и прозвище на неврологии ей дали ласковое – Кривуля. Врачи, лечившие ожоги, напротив, привыкли к струпьям и пузырям, и неподвижное обожжённое лицо сбивало их с толку. В ожоговой терапии Лялино прозвище было Черныш.

Обожжённая, кривая, лишённая мимики Мартышон пряталась дома, лежала в кровати. Мама с опрокинутым лицом подносила книги, осторожно трогала лоб, мазала струпья, промокала пузыри. Бедная Клара, она хотела уберечь Лялю от всего, чтобы Ляля всегда была при ней, а гуляла в форточку… а с ней такое произошло дома… Ляля купалась в любви, в маминых тревожных глазах. С мамой обсуждала книги, мама пела какие-то свои школьные глупые песни, это было смешно, Ляле было больно смеяться одной лишь правой половиной рта… Ляля словно впала в детство, однажды мама, сидя на ее кровати, по старой памяти шила одежду куклам, Ляля смотрела, как из маминых рук выходят кукольные одёжки, была любимой, маленькой, Мартышоном. И много думала о своём.

Было не жаль, что рассталась с Иркой. При каждом «неужели у меня с Иркой все?!» перед глазами возникало то, что торчало из мыльной пены и называлось гадким словом. Ирка утверждала: это играет главную роль в любви. Получалось, что Жюльен Сорель, госпожа Бовари, Анна Каренина, Джейн Эйр, все на свете истории и приключения – всё это для того, чтобы в конечном счёте засунуть кусочек одного человека в другого человека? И даже Незнайка, влюблённый в Синеглазку, будь он не коротышкой, а человеком, стремился бы к тому же?.. Только что казалось, что мир такой маленький, в одном человеке, в Ирке, а мир-то большой!.. Потеря Ирки уже не была острым горем, просто печальное осознание: мама была права, им не по пути. Ляля сама поняла, без мамы: это была не дружба. Дружбу нельзя прекратить, от друга нельзя освободиться, а от наваждения, чар, колдовской власти – пожалуйста. А может быть, Ирка была психологическим вампиром? Ведьмой? Чего только Ляля ни читала – и фантастику, и сказки, и книги из серии «Популярная психология». Покончить с Иркой-вампиркой оказалось легче, чем разобраться с собой.

Прочитанные книги Мартышон не ставила обратно в шкаф, а укладывала в стопки на кровати. Книги с храбрыми героями направо, с трусливыми налево. Дон Кихот боролся с мельницами, Д'Артаньян никому не давал спуску, Мэри Поппинс улетала, когда хотела, – направо. Шерлок Холмс думал и побеждал, Евтушенко написал «Никогда, никогда коммунары не будут рабами!», Эдмон Дантес являлся врагам со словами «Я Эдмон Дантес!» – направо, Пеппи Длинныйчулок защищала свое право жить одной на вилле «Курица»… Храбрые направо, трусливые налево. Налево не было ни одного человека… то есть, конечно, ни одной книги.

Храбрые направо, трусливые налево… Трусливой на этой кровати была одна Ляля.

Как ни делай перед собой вид, что этого не было, это было, было! Когда много читаешь, возникает интересный эффект: читаешь о других, а думаешь, какой ты человек, почему так легко подавили твою волю… Достоевского она еще не читала, но ее мучило именно то самое: кто она? Человек она или овца дрожащая?

По всему выходило, что овца. …Сцена в пустом спортзале выстреливала из глубины сознания