Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

покрыто марлечками. На плите вместо кофе чан с пелёнками. …Но, в конце-то концов, аспирантом больше, аспирантом меньше. По сравнению с другими Деду повезло, он остался собой, ему не нужно становиться мамой. К Деду Мура испытывала осторожную симпатию. К тому же всегда есть азарт в том, чтобы вызвать интерес человека, который не очень-то интересуется тобой, и завоевать его благосклонность. Посмотрим еще, кто кого! Кто кого будет больше любить-обожать, Дед Муру или Мура Деда.

А вот и Главная бабушка, Клара, – черные круги под глазами, глаза смотрят в одну точку – на Муру. Мурины при рождении жалкие два килограмма шестьсот граммов не дают ей покоя. Взвешивает Муру до кормления, во время кормления, после кормления. На каждый шорох бросается, вьётся над ней, журчит «ты моя маленькая, ты моя золотая», хоть закрывайся от нее локтем. Дед резонно говорит: «Кларочка, вместо умеренно бабушинского инстинкта у тебя проснулся сильный материнский инстинкт… В тебе проснулся, а в Ляле даже не ночевал». У Клары западают губы: «Но как она без меня…» Она без меня – это они обе, Ляля и Мура. Кларе кажется, что она мама двоих детей, Ляли и Муры. Мура, напротив, считает, что каждому человеку – свою личную мать. Быть младшим Клариным ребёнком умаляет ее роль, желательно быть как дочкой, так и внучкой: от мамы человек получает одно, от бабушки другое. …К Кларе Мура относилась по-разному, иногда вредничала «о достойной прибавке в весе даже не мечтай!», иногда со снисходительной жалостью, – как еще относиться к тому, чьё настроение зависит от твоего аппетита?

А Ляля ей не нравилась. Кому понравится человек, которому каждая проведённая с тобой минута кажется вечностью? Неприятной вечностью.

Мура пыталась наладить отношения. Она Ляле целыми днями хныкала, вечерами Ляле кричала, ночами Ляле не спала. Пусть Ляля от нее не отходит, встаёт к ней по семнадцать раз за ночь, пусть они семнадцать раз за ночь увидятся. Ляля кидалась к ней на каждый звук, но смотрела на нее не как друг, а как раб, с покорностью и затаённой неприязнью – ну, что еще ужасного ты хочешь со мной сделать?

…Дома все считали, что Ляля «стала другая», эта другая никому не нравилась, а Ляле не нравились они! Мама – противным голосом «Почему ты всё время такая раздражённая? Почему ты такая агрессивная?», Ляле хотелось прыгнуть на нее со шкафа, как пантера. Папа – с противным видом, так бы и вцепилась, – «ты какая-то равнодушная», стеснялся сказать «туповатая», Ляля не хотела разговаривать с ним об интересном, наплевать ей на Шопенгауэра, на Канта, на Ницше отдельно наплевать, и на историю, и на… на все. Нет, ну какого черта болтать о чепухе!.. Юный Лялин муж – да его вообще убить мало – молчал с выражением «ты совсем другая… ну, такая… м-м-м… неженственная». Неженственная?! Ляля смотрела на них то злобно, то отрешённо, у нее зашкаливал кортизол, гормон выживания, ее организм решил «сейчас не до философии, не до женственности, сейчас нужно всё контролировать». Когда удавалось проспать подряд час или два, ей снился один и тот же сон – пропустила кормление. Просыпалась в холодном поту… или в слезах, когда как. Под подушкой у нее лежала килограммовая банка детского питания «Симилак»: если она внезапно умрёт или улетит на Марс, у нее под подушкой найдут «Симилак», и ребёнок не погибнет от голода. Никто не поймёт, скажут «ты совсем ошалела».

Только с Мурой она могла быть совершенно откровенной, а больше поговорить было не с кем.

– …Послушай, Мура. Кормить – это вовсе не счастье, как у Толстого: Кити кормит ребёнка, а Лёвин смотрит на нее с умилением – какая чушь! Пусть бы Толстой сам кормил ребёнка, попробовал бы сам пережить это ужасное ощущение – быть не собой, а источником жизни для беспомощного существа. Он бы убежал от этой невыносимой ответственности! Ты подумай, Мура, – как мне это, что твоя жизнь зависит от меня? – жаловалась Ляля. – Я из-за тебя не читаю, а я вообще не человек, когда не читаю. Я понимаю, ты вырастешь… но когда? Мне всё нужно сейчас! Я хочу быть с друзьями, с поэтами-художниками-музыкантами, хочу читать стихи в мансардах под крышами… хочу быть лёгкой, яркой, танцевать до семи утра под дождём, хочу…

«Чего еще хочешь?» – спросила Мура, как золотая рыбка.

– Хочу свободы. Мне надоели родители! Я с ними провела двадцать лет, они мне вот где. – Ляля провела ладонью по шее. – Не хочу слушаться, я уже двадцать лет слушаюсь, у меня даже не было переходного возраста! Может, у меня сейчас переходный возраст! А мама… между прочим, это моя мама! Она над тобой поет «ты моя любимая», а я, я теперь кому любимая?!

«Ты хочешь, чтобы она тебя взвешивала до и после кормления?»

– Ага, очень смешно!…А кстати, о кормлении. Знаешь, что она вчера сказала? Сказала: «Ты поправилась». А когда я обиделась, сказала: «Ну что ты обижаешься, я же переживаю…» Интересный подход: она переживает, значит, ей можно меня обижать?.. Тем более я не поправилась. Я просто еще не похудела!

«Ведёшь себя как подросток. Думаешь только о своих чувствах. На фига человеку мать-подросток, которая вся про себя? Когда уже будет про меня?»

– Ага, да, я исправлюсь, сейчас будет про тебя. Я должна быть счастлива, а я несчастна, ужасно несчастна… но я ведь не знала, не знала… Я не знала, что я должна мгновенно измениться. Я не знала, что я буду только должна, должна, должна!

«Заметь, что у тебя в двух предложениях пять “я”, пять!»

– Считать научись сначала!..

Через месяц кое-что произошло, важное и впервые. Мура ночью так орала, что посреди ночи ворвались… Мура в изумлении замолчала: в этом доме, где только книги, разговоры, музыка, – Главная бабушка в халате на ночную рубашку, Дед в пижаме, за всю свою жизнь Мура еще не видела такого неприличия, – ух ты, как ей удалось всё изменить, – все неглиже, и все кричат. Главная бабушка кричит: «Что ты сделала с ребёнком?!» Дед кричит на Лялю: «Ты даже с ребёнком не можешь справиться!» Ляля орёт: «Почему даже? С чем я еще не справилась?! Я тут вообще никому не нужна!» Дед первым пришёл в себя, посмотрел на своих девочек в халатах, с перекошенными от злости лицами, меланхолично сказал: «А в остальное время они играли на фортепьянах, как положено в профессорской семье» – и бочком-бочком в кабинет, разбудили, так хоть поработать. …Впервые в этой семье такое, чтобы в халатах друг на друга орали, и всё из-за Муры… Мура даже подумала, что немного