Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

прикидывала, как всё устроит… Конечно, она понимала, что это бесплодные мечты, но ей как человеку чрезвычайно практическому становилось легче, когда бесплодные мечты обрастали бытовыми деталями: детский сад, из сада Муру забирает водитель, вечером нянька…

Бедная Вторая находилась в сложной, даже трагической ситуации когнитивного диссонанса, испытывала целую гамму чувств, часть из них не принимала, чувствовала одно, думала другое…

Студенческий брак распадался тихо, как ручеёк течёт. Всё было так хорошо, красиво… и тут!.. Вторая про себя говорила: «И тут вдруг такое, здрасьте!» Ляля виновата! А она, между прочим, мать. Мать ребёнка! Мать ребёнка ведёт себя плохо. Что значит плохо? Получает двойки, не слушается, грубит, прогуливает? Плохо означает плохо. Неужели непонятно, о чем идёт речь? Эта змеища Ляля ведёт себя хуже не бывает. Ляля завела роман. Из-за Ляли-змеи страдает сын, рушится красивая семья. Тяжело, когда хочется топать ногами, стучать кулаком по столу, кричать «Эт-то что мне тут такое!», а приходится молчать, терпеть.

Почему терпеть, зачем терпеть? Вторая умная, таких умных поискать. Змеищу Лялю она бы с радостью разорвала на куски и выбросила, но молчит, терпит, чтобы не упустить ситуацию и в случае развода не потерять Муру.

А как ей теперь относиться к Кларе?.. Теперь она должна ее ненавидеть.

Трудно было бы найти двух настолько различающихся ментально, психологически и биографически людей. Даже если бы Вторую и Клару в первом классе посадили за одну парту, если бы они встретились маленькими, застенчивая книжная девочка и решительная активистка-комсомолка, они не смогли бы подружиться. Вторая вызвала бы у Клары страх, а та просто не заметила бы Клару, как танк не замечает незабудку на обочине. Они были разного рода людьми: Клара, навсегда книжная девочка, и Вторая, второй человек в городе. Но что же делать, если их свела случайность, их дети вступили в брак? И такой уж это был брак, династический, брак родителей, союз разных государств. Ляля отказалась уезжать от родителей, у любой тёщи миллион поводов отозваться о зяте неодобрительно, но Клара, хоть и жили вместе, – никогда, ничего, ни слова, ни взгляда, ни тени конфликта. Имелась и еще одна причина, по которой Вторая ценила Кларину деликатность: Мура. Будучи Главной бабушкой, Клара тактично уступала Второй руководящую роль, давала возможность командовать, – Второй было бы непривычно быть второй, любящему человеку вообще трудно быть вторым, – и пусть ее распоряжения не выполнялись или выполнялись формально, Вторая могла чувствовать себя начальником Муриной жизни. Но если случится развод, горестно думала Вторая, то профессора полностью завладеют внучкой, вырастят чужого ей человека. Отравят Муре ум Пушкиным, Чайковским, Эрмитажем и Летним садом.

Это был еще один когнитивный диссонанс. Вторая знала, что Пушкин, Чайковский, Эрмитаж и Летний сад – хорошо. И правда, хорошо, что ребёнок пискляво напевает арии из «Пиковой дамы»… Мура растёт настоящим интеллигентом, Вторая знала, что это хорошо. Но это было плохо!..

Что-то в ней… не что-то, а всё восставало против этой интеллигентской элитарности воспитания, поэзии на завтрак, музыки перед сном… Второй хотелось кричать «Вы мне тут кого растите!». Она не могла объяснить, как именно Пушкин и Чайковский погубят ее внучку… Но она же видит, как профессорское воспитание губит Муру, делает нормальную Муру странненькой, не такой как все, непригодной для жизни…

Вторая вовсе не желала мстить профессорам – отнять у них напичканную мировой культурой Муру, чтобы они остались одни перечитывать книги и рыдать. Она заботилась о внучке, паниковала, как паникует человек, наблюдая, как с самым дорогим, Мурой, происходит что-то не то. Муру надо спасать!.. А Лялю выпороть. Да, именно, Лялю выпороть, Муру спасать.

Кларе, матери преступницы, было легче, она не испытывала сложных чувств, а лишь одно простое понятное чувство – стыд: ее дочь ведёт себя как сорвавшийся с цепи подросток – у нее любовь, и всё тут! Как будто любовь – это объяснение или оправдание. Как будто можно вот так – не оправдать доверия, принести всем боль… как подросток, право. Кларе было стыдно, ее вина была такой живой, такой огромной, словно это она сорвалась с цепи, не оправдала доверия, принесла боль. Как мать, не как мать преступницы, а просто как мать, она очень жалела Вторую и очень ее понимала: Второй было до боли обидно за сына, ее ребёнка обидели, отвергли… что может быть хуже этого? Если бы кто-то отверг Лялю, Клара бы просто сошла с ума от горя и беспомощности.

Так и вышло, что Вторая не смогла ни возненавидеть Клару, не раздружиться. В попытке устоять на поплывшей под ногами льдине, противостоять общей беде Вторая с Кларой парадоксальным образом стали еще ближе – куда одна, туда и другая. Ну и, конечно, Второй было жаль Клару за то, что у нее дочь змея.

…К психотерапевту пришли все вместе: Вторая с начальственной небрежностью во взгляде и Клара с заранее красными пятнами на щеках, между ними болтался огромный розовый бант, под бантом Мура. Вторая и Клара чувствовали себя неловко. Вторая не могла смотреть на Клару, Клара не могла смотреть на Вторую… и только Мура чувствовала себя вполне ловко и могла смотреть на всех.

… – Добрый день, доктор… Колоть будете, – тоскливо констатировала Мура.

Клара пообещала ей, что уколов не будет, больно не будет, и если она честно ответит на вопросы врача, то получит мороженое. Но Мура не была наивным простачком, понимала: если уверяют «там не страшно», значит, там очень страшно, там где «не больно», очень даже больно. Муре в жизни уже немало врали! Говорили: «Это не страшно! Совсем-совсем не страшно!» А потом?! Чего стоило злое стальное пёрышко, которым прокалывали палец! Прежде чем Мура начинала смотреть, как кровь поднимается по столбику – это было интересно до обморока, – ей врали: «Дай пальчик, это не больно, как будто комарик укусит!..». Ну да, комарик!.. Никому не приходило в голову, что детей нельзя обманывать. Считали, что детей можно и даже правильно обманывать для их же пользы, – а заодно для своей, – вот и Муре врали за милую душу.

Лучший в городе детский психотерапевт погладил Муру по розовому банту и начал беседу сладко: «Мурочка, ты можешь объяснить…»

Вторая воззрилась на психотерапевта с неудовольствием: зачем вообще терять время на разговор с ребёнком, пусть психотерапевт сразу скажет, что во всем виноват Пушкин. Пушкин и змея Ляля.

– Понимаете, она у нас… возможно, она недостаточно общается с детьми… но, возможно, и достаточно, – так Клара описала ситуацию.

– Ага, конечно, общается она… – вмешалась Вторая. – Подошла к ребёнку в Летнем саду и говорит: «Будем знакомы, я Мура, а как вы думаете, здесь, в Летнем саду, копии или