Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Прощайте, дорогой Эдмон! Будем помнить, что добродетель сама себе служит наградой. Хорошая мысль, правда? Жаль, что не моя.

Ваша Ляля».

Другая жизнь

Мура, дочь своей подруги

Подростковый возраст – переходный этап между детством и взрослостью. Всемирная организация здравоохранения определяет подростковый возраст от десяти до двадцати лет.

Мура родилась у своей подруги Ляли.

Но разве можно родиться у своей подруги?.. Дальше станет понятно, что да, это возможно.

Мура не понимала, почему? Она, конечно, не возражала родиться, но не понимала, почему двадцатилетняя Ляля, вместо того чтобы танцевать на Невском в заячьих ушах… у Ляли были роскошные заячьи уши! Остались с детского сада. Когда-то много лет назад Клара натянула на картон марлю в несколько слоёв, чтобы Ляля была зайчиком на ёлке. Когда Ляля выросла, она с друзьями, такими же весёлыми, как она, часто танцевала на Невском, иногда в заячьих ушах, иногда с корзинкой, в красной шапочке и переднике, изредка в маске Айболита. Понятно, что это не могло быть спонтанно, она не всегда выходила из дома уже сразу в заячьих ушах, нужно было заранее подумать, не придёт ли танцевальное настроение, н взять реквизит из дома. Ляля и ее друзья, весёлые питерские мальчики с особенным питерским чувством юмора, всё время во что-то играли, что-то публично изображали, как и другие весёлые питерские до них, как канувшие во тьму обэриуты. Обэриутов они бесконечно цитировали, передавали друг другу драгоценные машинописные копии, разговаривали Хармсом. Мальчики, Лялины друзья, откуда-то знали, что в правильной шутке главное не показывать, что шутишь, сохранять непоколебимую серьёзность, и от этого на Лялю нападали приступы совсем уж неудержимого хохота, до боли в животе, до икоты.

Ляля и сама была исключительно шаловливая, то проникновенно просила продавщицу: «У вас есть джинсы? Понимаете, мне очень нужны джинсы» (попросить в магазине джинсы было всё равно что попросить луну с неба), то изображала иностранного туриста: «Schatz, ich verstehe dich überhaupt nicht, hier, um ein Kilogramm schwarzen Kaviar zu kaufen», то прохаживалась по Невскому с соской, висящей на шее, сидела в троллейбусе в маске Айболита, уверяла гардеробщицу в Эрмитаже, что не может оставить корзинку в гардеробе: в будуаре Марии Александровны ее ждёт Серый Волк… «Ну проверьте, вам нужно подняться по Иорданской лестнице, потом направо, в Гербовый зал, через Галерею 1812 года в Георгиевский, прямо, налево, к Павлину, через лоджии Рафаэля к Александровскому залу, прямо направо и еще раз направо, в будуар Марии Александровны… и честное слово, я не вру, он там лежит и ждёт пирожков и масла».

Мура не возражала родиться, но не понимала, почему двадцатилетняя Ляля, вместо того чтобы танцевать на Невском в заячьих ушах, или восходить на Эльбрус, или уехать учиться в Америку, почему вместо настоящей жизни она уже через полгода после свадьбы вместе со своей мамой Кларой, будущей Муриной бабушкой, кротко сидела в приёмной женской консультации. Женская консультация лучшая в городе, врач лучший, роддом лучший… но почему, почему?! Неужели не нашлось ничего поинтересней, понастоящей? О-о, а может быть… тут у Муры хитро загорались глаза, может быть, в те доисторические времена, когда мальчики носили колготки, а в магазинах не продавали бананы, не было контрацепции?

На Мурины дружеские вопросы «Зачем я тебе была нужна так рано? А что, вы не могли… ну, ты понимаешь? Предохраняться. …А если бы ты родила меня позже, это была бы не совсем я?» Ляля отвечала: «Нельзя быть не совсем Мурой, можно быть не Мурой. Вместо тебя был бы другой человек, возможно, даже мальчик».

Иногда Ляля давала правдивый ответ: «так было принято», или «тогда все так», или «тогда была такая жизнь». Это был единственно правильный ответ. Если бы через год после свадьбы у Муриных родителей, весёлой парочки студентов, не было бы Муры, общественное мнение заподозрило бы их в том, что они хотят жить для радости, а не для совести.

…Лялина свекровь, человек прямой, уже через месяц после свадьбы требовательно сказала: «Ну?!». Как будто они королевская семья и Лялин долг поскорей дать царствующему дому наследника. Мурина Вторая бабушка, Лялина свекровь, была большим начальником, о ней говорили «второй человек в городе» и «ей бы полком командовать». …А если бы Ляля кротко сказала: «Я предпочитаю подождать, окончить институт, защитить диссертацию, стать профессором, и тогда уже…»? Представить, как свекровь годами каждый месяц говорит «ну?!», мама стесняется спросить, всё ли у Ляли в порядке со здоровьем, и только смотрит, подруги шепчутся, всё ли у Ляли хорошо с сексом… Нет-нет, пусть всё идёт по правилам. Ляля никогда не нарушала правил: собрать портфель с вечера, быть в шапочке, позвонить, если задерживается на две минуты… Не все правила были мамины, были и ее собственные: не волновать, не расстраивать, не… Правил было, как скажет Мура, когда родится и подрастёт, до фига.

Ровно через год после свадьбы Ляля ныла в прихожей: «Мама, почему мне нельзя пойти в гости… я нормально себя чувствую…», Клара отрезала: «Только через мой труп!», Лялин юный муж поддакивал обеим. Папа делал вид, что его здесь нет: ему Лялина беременность не нравилась. Он уже несколько месяцев стеснялся смотреть на свой бывший нежный цветочек, который когда-то держался за его палец, а теперь… какая же она огромная, как слон, как кит, как шкаф, Господи, зачем, зачем… зачем так устроена жизнь, неужели нельзя было остаться цветочком?! На нервный Кларин окрик «скажи ей, что когда человеку скоро рожать, он не бегает по гостям!» выставил вперёд руку в защищающемся жесте и произнёс: «Гриша опешил». Это был семейный мем, фраза из анекдота, произносилась с туповатым недоумением, использовалась, чтобы подчеркнуть абсурдность требования. Клара угрожающе сжала губы, и он трусливо объяснил: «Я в этом ничего не понимаю. Ко мне претензий быть не надо». Ляля засмеялась его нервному косноязычию и, повторяя на разные лады «Гриша опешил? Гриша опешил! Ко мне претензий быть не надо», незаметным слоном, китом, шкафом подкралась к входной двери, чтобы улизнуть… и тут-то у нее начались схватки. Гриша опешил, – вместо вечеринки в роддом.

В лучшем роддоме города о Ляле была договорённость на высшем уровне. В худшем роддоме города было бы всё то же самое, не хуже.

Бум, дверь приёмного отделения захлопнулась, Ляля успела поймать прощальное отчаяние на мамином лице, – и нет никакой Ляли, есть жаленькое, мгновенно потерявшее субъектность существо по имени «женщина, делайте что говорят». Робкий ужас перед унизительными процедурами, всегдашняя Лялина боязнь не послушаться, изумление «а как же красота, торжественность, величие прихода