Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

в мир нового человека?», – и тут же опасливое смирение. …Когда Лялю привели на отделение, – второй этаж, дверь, – как только за ней захлопнулась дверь, раздался страшный звериный вопль… кричала не женщина, не человек, а ошалевшее от боли существо. Ляля поняла – все. Тут рожают. Она в ловушке. Гриша опешил: придётся рожать. А ведь она до последнего надеялась, что с ней всё как-то иначе обойдётся…

На отделении вспомнили про договорённости, Лялю подхватили, обсуетили врачами, уколами… Следующие двое суток под телефонные понукания городского начальства «что это она у вас всё не рожает и не рожает?» пытались заставить Лялю рожать. Давно уже запрещено роды стимулировать, но в то время… и хину давали, и кололи, и щипали, и ругали. Спустя двое суток одновременно в двух местах, в кабинете второго человека в городе и дома у Ляли, зазвонил телефон. Второй человек в городе чётко сказала в трубку «поняла», а Клара, двое суток не сводившая глаз с телефона, услышав «у вас де…», закричала «А как, как она?!». Клара имела в виду свою дочь Лялю. Она еще не поняла, что есть кто-то, кроме Ляли, какая-то «де».

Всех детей выносили медсестры, а Мура выплыла со свитой, Муру вынес главный врач в сопровождении двух педиатров. Однако свёрток с принцессой Мурой, внучкой второго человека в городе, ничем не отличался от других свёртков: ватное одеяло в белом пододеяльнике, перевязанное розовой капроновой лентой.

Из своего свёртка Мура подметила: ей досталась непростая семья. Мать ее Ляля не выглядит счастливой, выглядит обескураженной, словно главврач и педиатры ее пыльным мешком ударили. А всё потому, что думает не о Муре, а о себе. Думает: «Мне было больно, оскорбительно, но я справилась, сдала экзамен, теперь хвалите меня…» Ха-ха, вот глупая, ждёт, что будет в центре внимания! Она больше не центр ни для кого, она теперь никто, мать… …Ой. Ой, кажется, мать хочет сбежать. Умчаться, унестись, нестись так, чтобы клочки летели по закоулочкам! Мура поискала глазами папу… А-а, вот, метр девяносто сантиметров, во втором ряду, за бабушками и дедушками… несмотря на внушительные размеры, не бросается в глаза.

Мура не дура, сразу поняла: вся власть в руках бабушек. Бабушки хотят командовать Лялей, но вынуждены признать, что она мама. Но папу-студента они не желают считать папой: зачем может понадобиться такой юный папа, когда вокруг столько бабушек?

У Муры не было сомнений, кто ее Главная бабушка: во-он та, красивая, с напряженным лицом, Клара. Она робко, но решительно, будто собиралась броситься в холодную воду, двинулась к Муре. По-хозяйски проверила, плотно ли на Муре надета шапочка, потрогала лоб, нет ли температуры, поправила бант на одеяле. Тихо, но твёрдо скомандовала: «Ребёнка продует, скорей в машину!» На слова Деда «Кларуся, дома вывеси ее за окно, как куру в сетке» не улыбнулась, словно это не смешно. Муре-то было понятно, почему не смешно. Муре-то было совершенно ясно: вывесят. Будет расти у Клары за окном, как кура в сетке.

А вот и Вторая бабушка, в чёрном пиджаке, на груди орден, ее привёз водитель в большой чёрной машине, очевидно, она любит чёрный цвет. Со второй бабушкой Муре тоже всё ясно: она знает, что будет неглавной бабушкой, ей обидно быть второй: ей и так-то пришлось смириться с тем, что она второй человек в городе, а теперь она еще и вторая бабушка.

Ну, а деды вроде бы достались ничего, неплохие, могло быть и хуже. Деда-профессора легко отличить от других, у него в руке ручка, стоит рисует крючки на листочке, ему всё равно, где свои крючки рисовать… может и на Мурином одеяле начирикать. Второй дед – начальник, пусть не второй человек в городе, но всё же не последний, двадцатый… или двадцать третий максимум.

– Вот ваш прекрасный ребёнок, девочка э-э… Мария, два килограмма шестьсот граммов, сорок шесть сантиметров, – улыбнулся главный врач, думая: «Уберитесь вы уже отсюда поскорей с вашим ребёнком, как там ее зовут!». Педиатры приятно улыбнулись, их, как и главврача, кое-что настораживало, но лучше промолчать. Главный врач шепнул педиатрам: «Ф-фу, отдали начальникам внучку! Теперь уж как хотят, а с нас спросу нет». Как будто ловко подсунул зайчонка волкам, и теперь уж волки как хотят… или волчонка зайцам, и пусть зайцы теперь как хотят. Мура молчала, делала вид, что дремлет, прикидывала, как вести себя с родственниками, сразу им заорать или дождаться ночи и уж тогда показать себя.

…Честно? Честно – никакой радости или счастья… Ад, не прекращающийся ни на минуту, кошмар, вот что это было. Ссорились все. В разных сочетаниях, попарно, крест-накрест, все на одного… Ляля с Кларой, Клара с Дедом, Клара и Дед с Лялей. Ссориться было неудобно, у них не было привычки вопить и рыдать, как у Муры… Никогда так не мучились, как в первые месяцы Муриной жизни. …Если кто-то удивился, почему юный папа не ссорился, то ответ простой: от него требовалось немного – поставить тяжёлый таз с пелёнками на плиту, снять таз с пелёнками… поставить таз – снять таз, поставить – снять… Но причина не в том, что юный папа хорошо ставил и снимал таз. В семье происходили сложные процессы, тектонические сдвиги, всё между ними переустраивалось, а он не был важной картой в этом сложном пасьянсе, ни королём не был, ни королевой, ни тузом.

Мура присматривалась, наблюдала, анализировала. Понимала, что каждый знакомится со своей новой ролью, и оттого у всех началась послеродовая депрессия. Но вообще-то, думала Мура, вообще-то они сами виноваты: нечего быть такими сложными людьми. Нечего погружаться в собственные экзистенциальные проблемы, когда у них ребёнок!

Возьмём для примера Деда. Муру считает младенцем без особого для себя значения. Думает, Мура – ерунда, пачкатель пелёнок, не более того. Печалится, что его умная поэтичная Ляля стала обычной, взрослой усталой женщиной. Небось вспоминает Наташу Ростову, – была Наташа Ростова, а стала с пелёнкой в руках. Обескуражен, что у Ляли такая неудачная генетика, что в ней проснулась Клара с ее вечно тревожными глазами. К тревожным глазам Клары он привык, но четыре тревожных глаза в доме – это перебор.

Но в целом Дед в порядке, не испытывает слишком больших экзистенциальных проблем – ни переосмысления своей роли в мире, ни поиска идентичности, ничего такого. Ему всего-то нужно привыкнуть, что он больше в своём доме не хозяин. Хозяин теперь Мура. В его кабинете не должно быть больше одного-двух аспирантов. В доМуриной жизни аспиранты роились по всей квартире, шныряли то сварить кофе, то ухватить куриную ножку из супа… Как бы не так, теперь всё вокруг продезинфицировано и