Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

Доктор не мог, конечно, понять, что Вторая намекает на своих родственников профессоров, и перешёл к осмотру Муры.

Лучший в городе детский психотерапевт обстучал Мурины коленки молоточком, попросил Муру зажмурить глаза – зажмурила, оскалиться – оскалилась, и с закрытыми глазами дотронуться пальцем до носа.

– А вы знаете, что ДО? А вы знаете, что НО? А вы знаете, что СА? Что до носа… не доехать, не допрыгать, что до носа не достать! – предупредила Мура.

– Да?.. Погоди-ка, давай с этого момента поподробней. Ты не можешь достать до носа? – насторожился психотерапевт, так и впился в нее глазами, мысленно перебирая диагнозы.

Мура кивнула, заметила «я честно объясню, чур, мне крем-брюле», психотерапевт приготовился записывать.

– Ну, доехать, ну, допрыгать, ну еще туда-сюда, а достать его руками – это просто ерунда! – честно объяснила Мура.

Клара прошептала «простите нас, это Хармс…», а Вторая, внезапно потеряв самообладание, решилась не стесняться перед врачом. Врачу можно и нужно сказать все, иначе как он сможет помочь?..

– Она была чудесным ребёнком, пока ее мама не…

– Моя мама красивая, – доверчиво пояснила Мура, – она и мужов может менять, как перчатки, если захочет.

Вторая сильно покраснела, рефлекторно сжала кулак и сделала характерный жест, будто у нее в руке толкушка и она толчёт картошку – раз-раз, превращая Лялю в пюре. Клара тихо поправила: «Мужей… мужей может менять, а не мужов… Это винительный падеж: может менять кого – что. Мужей».

Психотерапевт похвалил Мурино хорошее, отчасти даже удивительно великолепное развитие. Таблеток и микстур не прописал, велел Муру социализировать. Отправить ее в большой мир: в детский сад. Чтобы она там не Хармса читала, а как равная среди равных исполняла «Чебурашку».

– Я правильно говорю – пулей в детский сад, а то она у них вообще?.. – желая закрепить победу, спросила Вторая.

Вторая считала, что ребёнок должен быть в обществе с самого рождения, только тогда он станет человеком. Психотерапевт с ней согласился, – тем более такой ребёнок. Вторая довольно кивнула и задумала психотерапевта как-то поощрить, назначить его завотделением… или даже главврачом. Приятно, когда твои взгляды совпадают с рекомендациями лучшего психотерапевта в городе.

Решение было принято: теперь в детском саду Мура наконец-то станет настоящим человеком. Поникшая Клара уточнила: но ведь важно, чтобы ребёнок был готов к детскому саду. Когда Мура будет готова к детскому саду? Клара утверждала, что Мура будет готова к детскому саду в семь лет, в семь лет уже точно.

– Поглядите-ка на нее, ей всё равно, что в семь лет Муру не примут в детский сад, – едко заметила Вторая.

– Ну не примут и не надо… – кротко согласилась Клара.

– А меня вообще-то возьмут в детский сад? – солидно осведомилась Мура и шмыгнула носом. – У меня часто бывает соплесизм.

Дед иногда говорил Кларе: «Кларочка, у тебя чистой воды солипсизм, тебе кажется реальным лишь собственное сознание». Мура думала, что соплесизм – это насморк, и забеспокоилась, что ее не примут в детский сад из-за соплесизма. Она хотела в детский сад.

…Их ждала черная «Волга» с водителем, Вторая села вперёд, Клара с Мурой на заднее сиденье. Мура смотрела в окно, когда появится Невский проспект и другие знакомые улицы, тренировалась бесшумно шмыгать носом, чтобы скрывать соплесизм. А между Второй и Кларой происходил диалог, внутренний, конечно: они не стали бы обсуждать Лялино поведение при Муре, при водителе, и даже при самих себе не стали бы. Но внутренний их диалог не прекращался ни на минуту.

– Как же так, Клара? Я тебя полюбила, ты такая хорошая, такая интеллигентная, Мура у нас с тобой одна на двоих, я дочь твою полюбила, а она что творит…

– Поверь, мне очень жаль, что так вышло. Я ее не оправдываю, но… если бы ты смогла абстрагироваться от того, что речь идёт о твоём сыне, ты бы признала, что каждый человек имеет право на любовь?

– Думаешь, я про любовь не понимаю? Мы тоже были молодыми. Я, может, тоже любила… Но у нас на первом месте было – знаешь что? Нет, ты сама скажи, что?

– Долг, у нас на первом месте был долг.

– Правильно. Семья – это долг перед обществом, перед детьми. Нас так воспитали: есть у тебя муж, вот и люби его. А у твоей дочери на первом месте что? У нее на первом месте «я хочу». Любит она… Ну, а если бы ты вдруг полюбила?

– Если бы вдруг?.. Я бы не решилась.

– Не решилась уйти? Вот это ты молодец.

– Я бы не решилась полюбить. Нарушить правила не решилась бы. Ляля тоже никогда не нарушала правила, а теперь – вот…

– Да уж, Ляля твоя, выпороть бы ее… Ты верно говоришь, каждый человек имеет право на любовь. Думаешь, я о сыне беспокоюсь? Да он переживёт, когда ж мужчина пропадал? Я о Муре. Мура имеет право на любовь. Она могла бы расти в такой любви… А теперь что будет?..

…Вторая искренне придерживалась советской идеологии, к примеру, что «у нас все равны». Клара, конечно, прекрасно понимала: на самом деле все так не равны, что только держись. Как будто живут в шкафу, где каждый находится на своей полочке. Муре повезло, она сразу на двух полочках: у нее Дед-профессор и Вторая бабушка – второй человек в городе.

Ну, а Муру жизнь научила: если хочешь всё знать, слушай, смотри, соображай. Вторая с Кларой обсуждают, отдать ее в академический детский сад для учёных или в специальный детский сад для начальников… то есть для их внуков, учёные и начальники уже старые, поэтому в саду не они сами и не дети их, а внуки. Муриного мнения не спросили, но она всё равно размышляла, куда лучше податься: у академиков учат английский и водят в Эрмитаж… а у начальников новая мебель, проверенный персонал и бананы на полдник. На мебель и персонал Муре наплевать, а вот бананы… Вот бы есть бананы в Эрмитаже у мумии! Кидать бананы в саркофаг и каждый день проверять, съест мумия банан или нет… Но ни в том, ни в другом детском саду не было опции подкармливания мумии бананами, надо было делать выбор. Муру так и не спросили, сами решили: Мура – девочка с тонкой душевной организацией, и ее место среди учёных. Муру записали в академический детский сад.

В тот прекрасный осенний день с утра, как это часто бывает в Ленинграде, дождь лил стеной. В Ленинграде бывают дни, когда жалко ребёнка будить,