Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

не практиковали психоанализ, в педагогике царил бихевиоризм, а в советской педагогике даже отчасти вульгарный бихевиоризм. А что говорит вульгарный бихевиоризм? Ребёнок не имеет права орать, как пожарная сирена, ребёнок должен вести себя так, как нужно взрослым: Муру нужно отодрать от Лялиной куртки. Три воспитательницы по очереди, а затем все вместе попытались отодрать Муру от Ляли, но у них не получилось: Мура приклеилась к Ляле, как лейкопластырь к коленке, и предупредила: «Я могу и укусить».

Ну и, конечно, каждый что-нибудь сказал.

Первая воспитательница сказала:

– А еще из хорошей семьи!

– Я из хорошей семьи, – подтвердила Мура, не отпуская куртку. – Хорошая семья – это знаете что? Мой дедушка – профессор, и его дедушка – профессор, и дедушка того дедушки – профессор, и так до самых обезьян, от которых произошла вся наша семья.

Тут Мура спохватилась: ее учили, что воспитанный человек не говорит о себе слишком много, а интересуется, как обстоят дела у собеседника.

– А вы от кого произошли?.. Отвечайте прямо, здесь нечего стыдиться, – подбодрила Мура. – Что, не хотите, чтобы я узнала, от кого вы произошли? Ну ладно, не хотите, и не надо, не говорите… Моя Вторая бабушка говорит, у всех есть секреты…

– Какая у этого ребёнка развитая речь… Вот она, настоящая ленинградская интеллигенция, с умилением сказала вторая воспитательница.

Третья воспитательница возразила:

– Ленинградская интеллигенция не кусается.

А заведующая детским садом решила прекратить этот балаган и внесла в разговор практическую ноту:

– Мамаша! Мы знаем, кто у вас бабушка! И дедушка! Невзирая на бабушку с дедушкой, отдайте ребёнка!

А вот это было любопытно: в академический детский сад Муру отдали как дедушкину внучку, никто не сообщил, что Мура еще и внучка второго человека в городе, обе черные «Волги», Второй и Второго деда, стояли в переулке, но в детском саду знали, что к ним придёт внучка.

Бывает, человек делает хорошую мину при плохой игре, например, гость при каком-то явном непонимании с хозяевами прощается и уходит, чтобы не поссориться. Мура решила так и поступить – притвориться, что всё нормально, попрощаться с воспитательницами и уйти.

– Ну что, старухи, удачи!.. – с ненатуральной доброжелательностью попрощалась Мура.

Ляля жалко улыбнулась. Так говорил Муре ДядяСашка – «пока, старуха, удачи!». Ей не приходило в голову объяснять Муре, что так нельзя говорить взрослым. Тогда уж нужно всё объяснять, и что на голове нельзя ходить и в окно прыгать.

– Вы что, хотите, чтобы ваш ребёнок вырос плохим человеком? Эгоистом?! Вы хотите, чтобы она вот так орала, когда вырастет?! Так разговаривала со взрослыми? Отдайте нам ребёнка, а то она у вас точно вырастет плохим человеком! И бабушка вам не поможет!

Ляля не хотела, чтобы Мура выросла плохим человеком, эгоистом, не хотела, чтобы она орала и цеплялась за нее, когда вырастет. Она не знала, что правильно – пойти на поводу у орущего ребёнка или заставить подчиниться правилам. Времени на обдумывание, на анализ и сомнения не было. Но в ней было воспитано то, от чего невозможно было отказаться: нельзя кричать, нельзя привлекать к себе внимание, нельзя не слушаться… И она позволила воспитательнице, заведующей и поварихе выстроиться в ряд, как в сказке «Репка», и отодрать от себя Муру.

Муру оторвали от Ляли вместе с половиной куртки… Ей было жаль Муру, но не только Муру. Куртка! Модная джинсовая куртка с белым мехом на подоле. Ах, что такое была тогда джинсовая куртка! Джинсовая Куртка!.. Но тут уж ничего нельзя было поделать: половины куртки как не бывало.

Бабушки и дедушки, понятное дело, всё это время были рядом, не в переносном смысле, а в прямом: они взобрались по пожарной лестнице и прилипли к окнам детского сада. То есть, конечно, деды взобрались и прилипли, а бабушки стояли внизу и спрашивали каждая своего мужа: «Ну что, ты ее видишь?! Не видишь? Так заберись повыше!». Водитель Второго деда ждал в машине и удивлялся, как ловко, оказывается, его полноватый патрон умеет взбираться по пожарной лестнице. «…Ну что там, что?! Не плачет? А лицо, лицо какое? Обиженное?.. А в руках что, кукла? Ну, хотя бы…»

Ляля, одетая в половину куртки, бежала на остановку троллейбуса, потом ехала в троллейбусе, потом приехала и подумала – а не прогулять ли ей? Она уже училась в аспирантуре, аспирантуру можно было прогуливать почти сколько хочешь. Последнюю лекцию, по высшей математике, читал папа, он, в сущности, мог ей и дома прочитать лекцию. Она бесцельно гуляла по Невскому и думала, что детский сад – это перемена участи и что ей теперь делать со своей свободой – то ли досрочно защитить диссертацию, то ли целыми днями спать. И ноги сами привели ее… Нет! Это глупое выражение – «ноги сами привели». Это скорей было, будто посадил кабачок и осенью увидел – ох, какой он вымахал огромный. Но это не само получилось, кабачок всё лето рос. Вовсе не ноги сами привели. Если пришла, значит, давно хотела.

В Смольный просто так, без пропуска, не пройдёшь, но Ляля прежде бывала у свекрови и знала, как. Повезло, что у Второй не было совещания, она была на месте, одна, и секретарь Лялю в кабинет впустила. Ляля долго шла по ковру вдоль длинного стола для заседаний, дошла до приставленного к нему буквой Т большого стола, за ним сидела Вторая с лицом каменного идола.

Лялино переминание с ноги на ногу, вздох, еще вздох и честное дрожащее «я была больше замужем за вами, чем за вашим сыном, я перед вами виновата, простите меня», и нежное дрожащее «я вас очень люблю» – вот и весь разговор. Ответом было молчание. Ляля тихонько двинулась к выходу и уже у двери услышала: «Ох и дура ты, Ляля, ничего ты не поняла, я ведь вас полюбила, я думала, мы родные, а ты со мной так…» Лялю стошнило прямо на ковёр. Перед тем как попросить прощения, она так волновалась, так боялась, что выкурила пачку сигарет, и эта выкуренная пачка давно уже просилась наружу, но дело было не только в сигаретах… Бедная, бедная Вторая всех полюбила, и ее, и маму, и папу, открыла для них, совершенно другой породы людей, свое закрытое номенклатурное сердце… Но что сказать? «Простите, что вы нас полюбили, мы вас тоже любим»?.. Вторая встала из-за стола, вышла в соседнюю комнату, вернулась с ведром и тряпкой, убрала. Почему сама убрала, не позвонила секретарше, не вызвала уборщицу? Не хотела сплетен? Или таким образом показала, что хоть чуть-чуть простила? Ляля быстро обняла ее, прижалась к