Сложные люди. Все время кто-нибудь подросток - Елена Колина

неожиданно, без видимых причин: он напрягся, как струна, она замерла, не понимая, что с ним происходит, но ясно понимая, что с ней делают что-то против ее воли, и не решаясь ни на что… «Она никому не скажет, она хорошая девочка» – и она кивает в ответ: «Я никому не скажу, я хорошая девочка». И тут же под струпьями и пузырями жарко вспыхивало лицо – стыдно, ох как стыдно, что подавили твою волю! – и, резко сощурившись, грозно клацала зубами, как серый волк, и со всей силы била кулаком о стену, и рычала «рррр». …Клара, готовая к любой беде, решила бы, что Ляля помутилась в уме: клацает зубами, бьет кулаком о стену, рычит… или жужжит, как шмель – «уввввв», или, словно от боли, стонет – «уууу!». Но Ляля никогда не позволила бы ей увидеть, как стонет от боли… от душевной боли.

Говорят, родители должны делать все, чтобы подросток был откровенным, всё о себе рассказывал. Как такое рассказать? Ляля смеялась с мамой, разговаривала с папой и всё больше укреплялась в мысли, что о себе – никогда никому ничего, всех впускать – никого не выпускать.

Когда храбрые совсем вытеснили ее с кровати, Ляля решила: хватит лежать в кровати, нужно учиться. Выглядела она страшно, но уже не так страшно. Следы ожога из черных стали коричневыми, и она всё еще улыбалась половиной рта и не могла симметрично оскалиться. Но ведь можно было не улыбаться или улыбаться осторожно, будто усмехаешься… ну, а скалить зубы в школе не требовалось.

Чему Ляля научила бы графа Монте-Кристо

…«Ну вот и они…» – обречённо подумала Ляля.

Эдмон Дантес, Д'Артаньян, Шерлок Холмс остались дома. Здесь, в школьном коридоре, Ляля была совершенно одна, и к ней спортивным шагом неотвратимо приближались ее мучители – бойкие кудри, бодрые синие штаны, свисток на шее и синий спортивный костюм, старое одутловатое лицо, бегающий взгляд. «Дон Кихот, Д'Артаньян, Эдмон Дантес…» – в трусливом бессилии мысленно перечисляла Ляля, но ни парочка физкультурников, ни она сама не походили на героев.

– Испортила свое красивое личико?.. – с удовлетворением, небрежно замаскированным под жалость, сказала Нина Николаевна.

Какая ирония судьбы: думать, что ты умная, но некрасивая, смириться, узнать, что красивая – ура-ура! – и тут же получить по носу, в буквальном смысле получить ожог на носу. Одно мгновение удалось побыть красивой… и тут же – всё, двери закрываются, ожог, красоты больше нет.

«Вы меня не победите. Я буду красивая, а вы никогда. У вас чёрная душа», – пискнула Ляля. И принялась твердить «никогда, никогда, никогда!».

Это точно Ляля пискнула? Она так пискнула?! Учителям?! Что это с ней? Слишком долго она была одна с книгами, привыкла вести диалог с собой, вот и пискнула непроизвольно?

Ух ты, какая внушительная победа над собой! Хорошие девочки не смотрят, бешено блестя суженными глазами, не твердят «никогда, никогда, никогда!». Было непонятно, что именно никогда, но понятно – никогда. Испугались ли они? Мартышон-то страшно испугалась, когда увидела, что из слабости вышла сила. Честное слово, это случайно получилось, ее, как Мэри Поппинс, подхватил ветер перемен, подхватил, понёс… и какую же Ляля почувствовала летящую свободу!

…На самом деле она ничего не сказала вслух. Стояла и смотрела. Смотреть – это уже много.

Можно ли сказать, что Мартышон вышла из этой травмы – ей и абьюз, и буллинг, и взрослая женская подлость – пусть изрядно ощипанным, но победителем?

Если бы Ляля рассказала папе, как легко оказалось подавить ее волю, папа сказал бы: «Ты просто не знала, что с тобой так нельзя». Если бы рассказала, как страдает оттого, что девочки перестали с ней дружить, – все, все как одна перестали! – папа сказал бы: «Если тобой пренебрегают, ты от этого не становишься хуже». Если бы рассказала, как старалась поймать хоть чей-нибудь взгляд, как плакала и как поняла, что одиночество лучше унижения, папа сказал бы: «Ну, ты умище!». А Ляля бы улыбнулась и уточнила: «Умище или умишко?» А папа сказал бы: «И шко, и ще».

Если бы рассказала маме, мама… взяла бы ее на ручки и побежала, помчалась, как лиса с петушком-золотым гребешком, прижимая к себе свою главную ценность. А она – не на ручках, она перед своими обидчиками одна, без мамы, с обожжённым лицом, почти знает, что с ней так нельзя, почти знает, что одиночество лучше унижения, стоит и смотрит.

Если ты блокадный ребёнок, сирота, падчерица, ты всегда страдательный залог, не сам действуешь, а тобой двигают, – тебя спасли, тебя поместили в чужую семью, тебя сделали нелюбимой падчерицей, тебя, тебя, тебя… Если сложилось так, что тобой двигают, то ты всегда чувствуешь себя неуверенно, боишься помешать, быть лишней, неудобной, робеешь перед силой, думаешь «пусть старшие действуют», отстраняешься и закрываешь глаза перед всем, кроме книг. Ляля с мамой читали одни и те же книги… когда люди читают одни и те же книги, это остаётся между ними навсегда. А если твоя мама блокадный ребёнок, сирота, то мамино послание: любовь – самое главное, любовь, любовь! Любовь больше всего нужна, и ее должно быть много. …Но что плохого в том, что Ляле нужно много любви? Человек становится зависимым от любви… беззащитным.

Если твоя мама блокадный ребёнок, сирота, от мамы тебе достаётся «мир опасен, замри!».

Мир опасен – ты читаешь, мир опасен – думаешь «я тихонечко в сторонке постою», и, даже если знаешь, что перед тобой не сила, всё равно робеешь. Если так, то Лялино «стоит и смотрит» – хороший результат. Смотреть – почти победа.

Ляля не праздновала почти победу. Когда-нибудь, возможно, но не сейчас. Сейчас ей было страшно… смело, робко, гордо – неужели она больше не хорошая девочка… непонятно, какой быть дальше. Ободряло лишь то, что Эдмон Дантес тоже не был хорошей девочкой.

Если бы она могла написать графу Монте-Кристо, она написала бы:

«Дорогой граф! Можно я буду обращаться к Вам “Эдмон Дантес”?

Дорогой Эдмон Дантес, я понимаю Вас как никто. Моя жизнь, как и Ваша, была разрушена из-за клеветы. Нас обоих предали, оговорили. Я была счастлива, когда Вы мстили этим мелким людишкам. Но вскоре мне стало их жалко. Это плохое счастье – радоваться, когда кто-то страдает. Давайте Вы больше не будете мстить? Давайте мы с Вами попробуем быть счастливыми не от мести, а от чего-то другого. Вы – от любви, от богатства, можно помогать бедным или что Вам еще нравится. А я пока не знаю, от чего буду