Кабак - Василий Викторович Казаринов

Толпа, взявшая истукана в осаду гранитного Маркса,

была не слишком многочисленная; народ сбивался в кучки, обменивался мнениями, отдельные суверенные личности слонялись от одного полемического кружка к другому, бесхозные, унылые и неприкаянные. Какой-то энергичный вожак призывал публику к единению и необходимости создавать инициативные группы.

Она дышала на застывшие ладони - тщетно, наверное, дыхание заледенело; с тем же успехом пробовал обогреться соседствовавший с ней человек в короткой болоньевой куртке, знавшей, судя по обтрепанным манжетам, лучшие времена; тощ, тонконог, остронос - напоминает цаплю с сизым застывшим клювом.

- Что это он? - послала кивок в сторону оратора.

- Да это какой-то деятель из ассоциации вкладчиков или как там эта шарашка называется... - тыльной стороной ладони осторожно дотронулся до носа, промокнув вспухшую на самом кончике каплю. - Кажется, дело идет к созданию партии.

- Значит, партия... А партия любителей - чего?

- Трудно сказать, - отозвался он. - Возможно партия любителей онанизма... - и осекся, бросив короткий взгляд на собеседницу, и трогательно смутился: - Извините.

- Да что там! Вы правы, это в самом деле очень напоминает онанизм. А вы к какой партии тяготеете? Любителей пива?

Усмехнулся, зябко поежился, натянул плотнее черную вязаную шапочку.

- Пива? Ну нет, по такой погоде я тяготею к какой-нибудь более крепкой партии.

Он вытащил из-за пазухи плоскую бутылочку с наклейкой «Metaxa», протянул мне, я отрицательно покачала головой.

- Зря... А я глотну. Согреюсь, - заметил мой интерес к экзотической фляжке. - Да нет, конечно, там не греческая жидкость, там бренди болгарский. Дешево, а с другой стороны, вроде, интеллигентно, - помедлил, смакуя маленький глоток. - А вы откуда?

- Я-то?.. Из «Чары», - смысл реплики дошел с некоторым опозданием; занятно; прежде говорили: «я из аспирантуры», «я из академии наук», «я из библиотеки иностранной литературы», «я из театра».

- А я из «Тибета»... У вас там много лежало?

- У меня там лежало - все.

Задуло еще крепче. Человек в болоньевой куртке поднял лицо и, обращаясь к Аполлону, несущемуся на них во весь опор с фронтона Большого, очень внятно и отчетливо изрек заветное.

- Это пиздец, - изрек он.

На этот раз он нисколько не смутился, напротив, как бы настаивая именно на том, что слетело с замерзших губ, он долго вглядывался в ее глаза и, медленно моргнув, добавил:

- Полный.

Потом, столь же медленно опуская веки, точно не желая их более поднимать вовсе, присовокупил:

- И окончательный.

Где эту бабочку носило потом?

Изредка она выплывала из сомнамбулического транса, вернее сказать, как однажды обмолвился классик с холодной, как у рыбы, кровью в жилах - раскрывалась как глаз - посреди города.

Раскрылась - в каком-то сыром подземном переходе, отделанном белой, с черными прострелами, кафельной плиткой (напоминает долгую ленту березовой коры) и состоящем из обширной лужи по центру, тусклого, задохнувшегося неонового света, шуршания чьих-то торопливых ног, заскорузлой и пустой ладони нищего и тяжелого дыхания облезлого баяна; и слепой музыкант с одутловатым, немыслимо и нелепо умиротворенным лицом, восседающий в жеваной солдатской шинели на деревянном ящике, и сам инструмент страдали хронической астмой; раскисшие меха хрипло, с натугой перемалывали сырой воздух, исторгая из перламутрового ящика бодрую, аллюром скачущую мелодию: мы крас-с-с-ные кавалеристы и про-о-о-о нас!..

Древний человек с угловатым лицом, в черном, похожем на надгробный обелиск, пальто чутко вслушивался в песнь о будёновцах, в глазах его ясно читалось желание кинуть ногу в стремя, пустить галопом доброго боевого коня, да и порубать шашкой к чертовой матери все, что подвернется под твердую и безжалостную руку.

Вот этот торгашеский лоток, например, порубать, где царит шмоточная куча-мала, где бледнолицые тайваньские кофточки беззастенчиво обнимаются с темнокожими турецкими пиджаками и вянут в их варварских объятиях, а чашечку немецкого бюстгальтера лапает китайская перчатка, яркая, как попугай с острова Ява, и полыхает бордовый картонный мундир презерватива «Vulkan» - все порубать и эту полупрозрачную руку с тонкими пальцами тоже.

Рука застыла над вакханалией тропических цветов и оттенков, потом она рассеянно спланировала вниз, недоуменно тронула бордовую коробку и тут же отпрянула, устыдившись.

Это была качественная ухоженная женщина лет двадцати пяти. Под ее темными и умными глазами, лежали легкие тени душевной усталости.

Засим Муся закрылась, как глаз, и открылась вновь в каком-то проходном дворе. Неподалеку от разоренной голубятни, на черном и скользком, сбросившим за ненадобностью чехол коры, дереве, на обрубке ветви, скалящейся в месте излома острыми занозами, висело пальто.

Поражала самоубийственная поза его - если конечно это понятие применимо к тяжело колыхавшемуся на ветру, насквозь промокшему тряпью.

Оно висело, слегка свалив книзу левое плечо, и поразительно походило на человека, воспользовавшегося суком и веревкой, чтобы свести счеты с жизнью. Ей показалось, что она медленно прорастает в это тряпье. Чувствовала, как проталкиваются в набухшие от влаги рукава, ее руки, и спину обжигает холодный поцелуй влаги, плоский и обширный, и по шее разбегается щекотка от прикосновения свалявшегося грязно-желтого воротника.

- Впечатляюще!

Она вздрогнула, обернулась.

Это был прилично, несколько даже торжественно одетый человек лет тридцати пяти: под распахнутым кремовым пальто виднелся элегантный серый костюм.

Белая сорочка, галстук.

- Впечатляет, - подтвердила, - я, собственно, собиралась примерить этот макинтош.

Он театрально приподнял бровь.

- В том смысле, что сначала этот, а потом - деревянный.

- Я догадался... - поджал губы, взял ее за локоть. - Вам себя не жалко?

- Жалко? Нет. Какой смысл себя жалеть? Жалеть тебя должен кто-то другой.

- А такого другого нет? - догадался он. - И никто не вспомнит?

Возможно, мама вспомнит - но не раньше, чем через год. Она навещает раз в году, а то и реже. А больше навещать некому.

- Это очень хорошо! - непонятно почему оживился он и, подхватив под локоть, властно повлек вон из самоубийственного двора. - Очень!

Они миновали обширный сквер, замысловато разграфленный прогулочными дорожками; очень высоко, в раскачанных ветром верхних этажах древесных крон черными кульками висели вороны, они беспокойно, бездомно кричали, и этот острый, дробящийся на мелкие осколки крик сыпался им на голову, как бутылочное стекло.

- Постойте, - сказала она. - Я от холода соображаю с трудом... Чего хорошего в том, что ты никому не нужен?

- А чего плохого? - глухо отозвался он, рассматривая ворон.

Минут через пять они очутились в уютном, хотя и несколько кособоком дворе, в тылу массивного красно-кирпичного