Кабак - Василий Викторович Казаринов

Город дураков и импотентов, - хмуро отреагировал автор. - Дураки ездят в транспорте, а импотенты стоят у власти. Но ведь все так просто, милый мой, - кивнул он человеку, который, видимо, сильно потел в раскаленной софитами студии и потому поминутно промакивал лоб платком. - Все давным- давно придумано. У тех же немцев хотя бы... У немцев даже самый отъявленный бандит не войдет в трамвай, если у него нет в кармане билетика. А почему? Потому что в сердцах немцев стучит пепел зайцев.

Пепел зайцев имел скорее всего отношение к той вошедшей в анналы большой охоте, которую устроили берлинские контролеры в тридцатых годах, когда выловленных в течение суточной облавы зайцев поголовно, не взирая на лица, наградили путевками в концлагерь как врагов нации. Большинство из них закончили курс перевоспитания в тамошних печах.

Он переключил канал и инстинктивно вздрогнул - телевизор взвыл голосом полицейской сирены - а, это не иначе как «Дорожный патруль», догадался он, тот самый патруль, что в размалеванной машине колесит по городу, подбирая малоаппетитные итоги всевозможных разборок.

- Сегодня днем на выезде из подземного тоннеля... - монотонно и прохладно, словно зачитывая таблицу умножения, бубнила дикторша.

В кадре возникли покореженные «жигули», потом какой-то джип, потом носилки, вкатывающиеся в кузов «скорой». На мгновение в кадре мелькнуло лицо раненого.

- Вот придурки! - сокрушенно прошептал автор.

Камера поехала влево и вниз, фиксируя белую простыню, из-под которой выглядывали ботинки и вытекала лужа крови.

Автор застыл, слегка приоткрыв рот, точно оглушенный увиденным.

- Нет. Этого не может быть, - растерянно произнес он. - Не может быть, - он резко подался вперед. - Стой! - выкрикнул он, как бы желая затормозить этот план, но в кадре уже возникли какие-то помойки на фоне черемушкинских хрущоб.

Автор наполнил рюмку, подошел к окну и осторожно чокнулся с оконным стеклом.

- За то, что искусство все-таки живет в этом городе, живет и процветает, - он медленно выпил. - Мистика, но это в самом деле так.

Он взял со стола недавно набросанный эскиз. Не торопясь, тщательно проглаживая ногтем сгибы, он смастерил из листа «голубя», открыл форточку и, приподнявшись на цыпочки, вытолкнул бумажную птицу за окно.

- Лети, - напутствовал он «голубка», который, зависнув на мгновение в нерешительности, словно осваиваясь с прохладным и упругим воздухом, резко пошел влево и скрылся из поля зрения. - Лети и пусть все под твоим крылом будет в натуральную величину... Тем более, что кое-что уже имеется в наличии.

Он постоял, задумчиво покусывая уголок рта, и удивленно приподнял бровь.

- Хм... Так ведь и эта шлюха придорожная ... И она ведь сгодится в деле!

Он поднял телефонную трубку и пару минут вел переговоры. Потом набрал еще один номер, спросил - ну, что там нового? - и молча слушал.

- Что-что? - вдруг переспросил он. - Негр? На кой ляд негр?.. Ладно, я перезвоню.

Он едва успел положить трубку, как глаза его остановились, расширились и осветились какой-то догадкой.

- Чтоб меня черт побрал! - ошарашенно произнес он и быстро набрал прежний номер.

- Пусть будет негр, - сообщил он. - Только подыщите ему какую-нибудь шляпу.

На том конце провода это странное пожелание, похоже, вызвало недоумение.

- Что значит, какую шляпу! - раздраженно выкрикнул он. - Какую, какую... Да обычную! Фетровую.

Глава третья

1

Они свернули налево у большого широкоплечего дома, на крыше которого, как рваная рана, кровоточило, испуская легкий голубоватый пар, раскаленное слово GoldStar, и углубились в переулки Агапова тупика.

- Поехали домой... Я что-то устала, - и объяснила, куда именно надо ехать.

Он нисколько не удивился тому обстоятельству, что живут они друг от друга неподалеку, в десяти минутах ходьбы. Понятие «соседи» давно утратило свой прежний смысл - теперь люди зачастую не знают даже тех, кто живет этажом выше.

Этот старый, еще дореволюционной постройки дом он прекрасно знал.

Его знал всякий нормальный обитатель Агапова тупика - в торце располагался винный магазин. Ему был знаком каждый кирпич в этих стенах, но он не предполагал, что за одной из них обитает ночная бабочка.

Она жила в просторной двухкомнатной квартире с высокими потолками.

Когда-то тут было тесно, рассказывала она, разогревая кофе, мама с отцом, бабушка, я; теперь просторно и неуютно.

Что верно, то верно, согласился он, рассматривая узкий пенал ее неуклюжей, нескладной комнаты, обстановку которой составляют... Нет, не так. Слово «составляют» слишком спорит со смыслом; куда уместнее было бы выразиться рас-ставляют, ибо предметы этой обстановки отстраняются друг от дружки, никак не стягивая разнокалиберную мебель в единый ансамбль, а напротив, комнату как бы разрушая.

Виной тому немыслимая разнородность предметов, походящих на компанию вавилонян, не ведающих единого языка. Вот этот тяжелый, обтянутый черной истершейся кожей диван - он определенно житель еще прошлого века; несколько моложе его - торшер с абажуром телесного цвета; обшарпанное пианино; зеркало-раскладушка, трельяж, делящий - ровно на три - в своих створках отражение женщины, сидящей на пуфике и расплетающей косу; вот она медленно поднимается и делает странное телодвижение, как птица, порывающаяся взлететь.

Перебросив длинные волосы на грудь, она проходится по ним гребнем, оставляющем по своему следу темные борозды, и, скосив глаза влево, исследует одну свою треть, потом другую и, наконец, третью.

- Господи, на кого я стала похожа... - и опускается на пуфик.

- На бабочку, - сказал он, присев на кровать. - Иди сюда.

- Еще не вечер... - возразила она.

- При чем тут вечер? - он лег на спину и забросил руки за голову. - При чем тут вообще время? Иди, я тебе кокон из одеяла сооружу. Будешь лежать и спать.

- Долго?

- До тепла.

2

 Она дышала теплом в ухо, тронула горячими губами щеку, оставила на ней сухой след сдержанного братского поцелуя, прислонилась лбом к плечу, задышала ровно, успокоенно, возможно заснула. Он осторожно отодвинулся, сел на кровати, откинул одеяло.

Она лежала в странной, не вполне для нормального человека удобной позе - полу на боку, полу на груди, утопая лицом в подушке и вытянув руки вдоль тела. Чернильная синь, сочащаяся от окна, стекала по бедру и густела, наливалась чернотой в маленьких, сложенных лодочкой ладошках.

Какой-то ночной дальнозоркий автомобиль, медленно прокативший под окнами, втолкнул в комнату полукруг прохладного, со стальной начинкой, галогенного света,