Кабак - Василий Викторович Казаринов

начала чрезмерно, на итальянский манер, жестикулировать и изрыгать из гигантского рта жаркое дыхание Сахары, он вежливо отстранил его ладонь цвета кофе с молоком и сдержанно парировал его навязчивые приставания знакомой всякому интеллигентному человеку репликой:

- Fuck away!

Язык Шекспира никаких ответных добрых чувств в собеседнике не пробудил. Напротив, он продолжал фонтанировать клокочущими гортанными звуками, в которых если и можно было уловить качество человеческой речи, то очень и очень причудливой.

Панину казалось, что он разговаривает на каком-то своем личном наречии, существующем в единичном экземпляре. При этом негр бесцеремонно лапал его гигантскими баскетбольными ладонями, и норовил ласково погладить по щеке. Опрокинув урну, битком набитую пустыми пивными банками и окровавленными бумажными тарелочками из-под хот-догов с кетчупом, они шарахнулись к широкой и яркой, роскошно укомплектованной витрине ночного киоска, на козырьке которого красовалось извещение о круглосуточной выдаче всем желающим горячей пиццы.

В узком проеме между амфитеатром восходящими полками Панин краем глаза отметил бледное, с полуобморочным выражением лицо палаточника лет двадцати двух.

Быстро скалькулировав в уме возможные объемы урона - если черно-белая фигура, напоминающая старый эстрадный номер «нанайская борьба» - въедет в хрупкую витрину, он не нашел ничего лучшего, как согнув ногу в колене, резко толкнуть ее вверх.

Его туземный брат издал некий гиппопотамовый звук, согнулся и вцепился в ушибленное место. Его лицо - глаза с голубоватым отливом белков, ширококрылый, как стервятник в момент посадки, нос, узкий лоб и впалые щеки - превратились в один гигантский рот, чья ослепительная розовость, беззащитность, мягкость и влажность вызывали совсем уж неприличные ассоциации.

Роста он был среднего; белая шерстяная шапочка сидела в обтяжку, да к тому же имела откровенный фасон с закатанным в трубочку рантом, так что в потемках можно было предположить, что наш российский негр использует в качестве головного убора известное противозачаточное средство.

Гардероб его составляли замызганная болоньевая куртка, голубые джинсы с рваными ранами на коленях да истрепанные отечественные кеды. Он был худ, жилист и, чувствовалось, достаточно силен физически.

Паренек в палатке, испуганно косясь в сторону опасной уличной сцены, что-то горячо и страстно нашептывал в черный пенал портативной рации. Очень мило, подумал Панин, сейчас сюда прибудет охрана, и из нас приготовят начинку для пиццы: будет чем закусить завтра гражданам, собирающимся здесь попить пивка.

Туземный брат не собирался возобновлять полемику, присев на высокий парапет подземного перехода, он тонко заскулил. Панин хотел было отлить какую-нибудь хорошую фразу на твердой и прохладной, как лоб покойника, латыни, но что-то его остановило.

Рыхлым пятнистым ромбом падающий от витрины на грязный асфальт свет дотягивался острым углом до ветхого расквашенного кеда, голосом проснувшегося в ночи младенца - уай-уай-уай! - заскулил вдалеке чей-то автоаларм, его поддержала сторожевая собака на огороженной металлической решеткой стройплощадке, и Панин почувствовал - что-то между ними произошло - и поднял глаза.

Негр стоял с протянутой рукой, в его согнутой лодочкой ладони стояла молочно-кофейная лужица.

В заднем кармане джинсов у Панина было несколько сотенных бумажек, оставшихся от покупки бренди. Он положил их в протянутую ладонь, свернул с горлышка черную пробку, протянул негру.

Тот кивнул и, широко распахнув рот, не прикасаясь губами к горлышку, влил в себя основательный глоток.

Краем глаза Панин отметил, что их уединение вот-вот будет нарушено.

От троллейбусной остановки, где медленно вращался стеклянный куб, в плоскостях которого разжиревшая и слегка обрюзгшая «Машина времени» рекламно скалилась, изображая трогательный адюльтер с фирмой «Toshiba», к ним двигался страж порядка.

- Как тебя звать? - спросил он собутыльника на языке Толстого и Пушкина.

- Сикоко Мамаду, - широко улыбнулся негр.

- Атас, Сикоко!

- Да! - быстро отреагировал он, затравленно завертел головой, и как-то неловко, на типичный женский манер выбрасывая вперед ноги, побежал в узкий проход между строительной площадкой и угловым домом.

- Шапку сними, дурак! - крикнул Панин ему вослед.

- Документики! - кто-то дернул его за рюкзачок.

Это был сержант лет двадцати с сочным здоровым румянцем на щеках, затушевать который не удавалось даже сумеркам. Он ждал, лениво гоняя спичку из угла в угол рта. Паренек в палатке по-индюшачьи двинул головой - толкнув вперед острый подбородок и тут же втянув его на место: дескать, вот так, приятель.

- Корову пасешь? - спросил Панин, запихивая бутылку в рюкзак.

- Чего? - сержант выплюнул спичку. - Какую корову? - Как это какую? Священную... Говорят, частная собственность - это священная корова. Во-первых, ее надо охранять, а во-вторых, регулярно доить. А то она захворает маститом.

Сержант подтолкнул его под локоть.

- Документов нет, значит, пошли.

- Пошли, - Панин двинулся первым, сцепив на тюремный манер руки за спиной. - Знаю... Шаг вправо, шаг влево... Знаю.

Впрочем, охота к приключениям у него пропала. Он полез во внутренний карман куртки за паспортом. Без паспорта на улице теперь появляться нельзя.

Подышав на застывшую руку, сержант принял документ и подвинулся ближе к свету и принялся за его изучение, время от времени перебрасывая быстрый взгляд с фотокарточки на оригинал. Наконец захлопнул бордовую книжечку и на секунду задержал ее в руке, как бы взвешивая, на какую сумму она может потянуть.

Похоже, он пришел к заключению, что ни на какую.

- Ох уж эти мне!.. Гоняем их гоняем, а они опять за свое, черножопые.

- Да я не заглядывал.

- Что? - угрюмо переспросил он. - Куда?

Панин объяснил, что не заглядывал этому негру в задницу, поэтому не берется утверждать, какого именно она у него оттенка.

- Ладно, иди, раз ты местный, - милостиво разрешил страж порядка.

Панин отошел к киоску и вернул хозяину его индюшачий жест: моя милиция меня бережет!

- Сомневаюсь, - зевнул тот и углубился в чтение какой-то амбарной книги с разграфленными ручкой листами, он сосредоточенно водил пальцем по столбцам цифр, как будто не просто пытался осмыслить содержание той или иной графы, но и для верности оценить его на ощупь, при этом от зубов его отскакивало мелкими стежками размеченное цоканье, наконец он поднял лицо от книги прихода и расхода, на четверть профиля развернул его вправо, отчего приобрел значение пантомимически точной копии Николая Второго, поеживающегося в наклейке на крайней справа бутылке.

Бутылка запотела, и Панину показалось, что на скорбных глазах государя навернулись слезы.

4

 С утра лицо у Панина выглядело так, словно его основательно простирнули накануне с отбеливателем, тщательно отжали и, не встряхнув толком, не расправив складки, вывесили на