Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Хочу пива, - коротко и ясно оценил он свое душевное состояние и ощупал складчатое лицо. - Посмотри внимательно, я похож на мастино неополитано?

- Скорее на шарпея, - сказала она, сгружая с сервировочного столика в ведро остатки его вчерашней трапезы, две пустые бутылки и гору окурков в пепельницах.

- Что это за народность такая? - поинтересовался он, закуривая.

- Это не народность, это порода собак... У этих собак лицо состоит из одних складок. Ты всегда куришь с похмелья? На такой диете ты долго не протянешь.

- Наплевать, - отмахнулся он, натягивая джинсы. - Айда на оптовый рынок. Там пиво дешевое.

Она болезненно поморщилась - идти туда ей совсем не улыбалось. Не ближний свет, во-первых, во-вторых, толчея.

- Пойдем-пойдем! - поторапливал он, шаря по карманам, скорее всего в поисках денег. - А то я подохну.

- Ну разве что из любви к искусству, - согласилась она.

- То есть? - он остановился в дверях и вопросительно поглядел на нее.

- Надо ж дописать роман...

Издав протяжный минорный стон, он поднял глаза в потолок.

- Что это ты? - спросила она.

- Да прикинул, сколько в этой китайской книге страниц.

На переходе через Садовое они застряли. Машины шли сплошным потоком, светофор на той стороне никак не мог избавиться от красного пятна во лбу.

- Хорошее было место, - сказал Панин, указывая куда- то в самую сердцевину гудящей улицы.

- Да уж... - грустно протянула она. - У тебя с этим квартальчиком тоже связаны какие-то воспоминания?

- Естественно. Самые теплые. Когда-то здесь стояло замечательное заведение Три столба. Пивнуха такая, помнишь?

Она помнила. Хотя давным-давно целый квартал, замкнутый со стороны большой улицы кургузым двухэтажным домом, в котором и располагалось знаменитое пивное заведение, в один прекрасный день какой-то борец за образцовый коммунистический город - точно бритвой бородавку - срезал с глаз долой, и на его месте остался лежать ровный травяной газон, настолько невеликий в размерах, что теперь и представить себе невозможно, как на такой скромной площади умещалась целая толпа трех-четырехэтажных домишек...

Наверное, эти домишки стояли на одной ноге, как пассажиры в пиковом трамвае.

У нее там жила школьная подруга, и она прекрасно помнила ощущение жуткой тесноты, охватывающее тебя в недрах этого тихо ветшающего квартальчика: дома настолько плотно ютились здесь, что приходилось иногда меж ними просачиваться боком, и бабушка ругала потом за перепачканное побелкой пальто... Но в этих крохотных дворах, куда не пробивался солнечный свет, а снег по углам до середины апреля сопротивлялся дыханиям весны, было поразительно уютно...

Однажды ночная бабочка летела мимо, был жаркий день, пахло теплым асфальтом, сладковатой городской пылью, зеленью липы и слегка подкисшим пивом, скопившимся в черной, с рыжими подпалинами, луже у входа в пивную, где происходило немыслимое коловерчение мужских тел, фонтанирующее боевым сопением и сдавленными матерными выкриками. Разомлевшие от жары и ячменного напитка мужчины вяло дрались, и в самом эпицентре этой бучи, бучу разогревая и распаляя, отчаянно, по-чапаевски, рубил направо и налево обломком штакетины инвалид, враставший обрубками ног в деревянную тележку на подшипниках вместо колес, у него было тяжелое квадратное лицо, шершавое от серой щетины, и немыслимо (учитывая обстоятельства) веселое; «Ну г-г-ады!» - задорно и поразительно звонко орал он, рассылая по сторонам удары, и на лацкане его серого, основательно засаленного пиджака болталась серебряная медалька - почему-то ей крепко врезалась в память именно эта беспомощная медалька, отплясывающая на лацкане.

- Там в зале было три мощных столба, - развивал свою мысль Панин. - Они подпирали потолок. Их вечно кто-то из посетителей обнимал, что-нибудь горестное бормоча. Наверное, по пьянке видел в них живое существо.

- Тогда весь Агапов тупик был живое существо, меланхоличное и добродушное.

- Да уж, - мрачно согласился Панин. - Было такое. Перед несчастьем.

- Каким несчастьем?

- Перед волей.

Она усмехнулась:

- Ага. И еще говорят, перед тем сова кричала... - она задумалась, потом хлопнула себя ладошкой по лбу: - Да, вспомнила. Еще, говорят, самовар гудел бесперечь...

- Сова, говоришь? - переспросил он. - Про сову не помню. Про самовар тоже. Вообще не помню, о чем в этой пьеске речь. Я плохо знаю Островского. Или кто там писан про Фирса?

- Не помню... Надо бы зайти в библиотеку, в свою. Больше года уже не была.

- Так ты работала в библиотеке?

Работала? Нет, не то слово, подумала она, скорее просто жила, я среди пыльных стеллажей родилась, росла, взрослела, из девочки в женщину превращаясь, - этот путь, собственно, прошли и бабушка, и мама, они вели меня за руку по узким-узким коридорам, стиснутым высокими книжными полками, где, как в переулках восточного города, двум путникам было не разойтись, и наверное, они хотели, чтобы я проросла корнями в этот тихий сумрачный мир, откуда вышла бы в преклонном возрасте, зажав в руке пенсионную книжку, но жизнь сложилась иначе. И тем не менее я успела впитать эту пыль, запахи переплетного картона, старой бумаги, голос ревматически стонущей деревянной стремянки, на верхней полочке которой было так уютно сидеть, томясь от подпотолочной жары, и слушать, как тихо поклевывает донышко чернильницы бабушкино перо, прежде чем пройтись по формуляру какого-то невидимого тебе читателя, настырно требующего ему выдать именно роман «Над Тисой», а не какой-либо другой.

- Одно время работала... Но недолго. Да и то по необходимости, бабушка хворала, и я ее подменяла.

Ей стало зябко, она подняла воротник куртки. Молочная пенка низкой облачности рвалась и тут же срасталась, и так катилась ветошными комьями слева направо, в сторону Северо-Запада.

5

 Пивом он не ограничился. В ближайшем от входа на рынок железном контейнере, переоборудованном в алкогольную лавку, он взял пять банок пива и бутылку своего любимого болгарского бренди. Сгрузил покупки в рюкзачок, направился к выходу, но тут же остановился, прикрыл глаза, по всей видимости, прислушиваясь к внутреннему голосу, и мотнул головой:

- Нет, до дома мне себя не донести... - огляделся по сторонам и кивком указал на желтоватый дым, сочащийся откуда-то с рыночных тылов. - Пошли присядем. Мои ноги мне кое-что нашептали.

- Что именно?

- Что в них нет правды.

Уличная забегаловка представляла собой кургузую будку, прилепившуюся к серому бетонному забору. На тесном асфальтовом пятачке в беспорядке были расставлены белые пластиковые столы с шестами для тентов.