Кабак - Василий Викторович Казаринов

- А кто эти мертвые? - спросила она, опасливо косясь в сторону уличного мартиролога.

- Жертвы психотронного оружия, - торжественно пояснил псих.

Ах, эти... Пару раз ей попадались в метро листовки, вклеенные в стекла вагонов каким-то суперхватким клеем. Они неистово призывали положить конец психотронному геноциду, исходящему то ли из знаменитого здания на Лубянке, то ли вообще из Кремля.

- И как успехи? - спросил Панин, окинув взглядом монументальное непреступное здание здравоохранительного ведомства.

- Формально - никак.

- Что значит формально?

А то и значит: к ним уже выходил из вражеского редута какой-то аккуратно одетый молодой парламентарий с внешностью мелкого клерка, принял петицию, бегло ее изучил и решительно покачал головой: с психами департамент вступать в переписку не намерен.

- Что, так и сказал?

Психотронно-озабоченный пацифист угрюмо кивнул.

- Не падай духом, брат, - ободрил его Панин. - Вы не одиноки. Нас много и мы в тельняшках. Нас всех облучили психотронным оружием. Оттого большинство жителей нашего города толком не может разобрать, на этом ли свете они или уже на том. Но ничего, еще пробьет наш час.

- Когда? - подавшись вперед, с крайней степенью заинтересованности спросил пацифист.

- Когда станет теплее... - туманно отозвался Панин.

Муся краем глаза отметила, что состав читателей уличного мартиролога пополнился. Во-первых, вдоль стен прохаживались телевизионщики, оператор с большой профессиональной видеокамерой и еще какой-то тип с огромным магнитофоном на ремне через плечо.

И во-вторых, компанию усатому стражу порядка составил еще один милиционер, по всей видимости, старший по званию и человек кабинетного труда: начальственная осанка, образцово-показательно сидящая шинель, скупость жеста и прохладное выражение аккуратнейшим образом выбритого лица.

Она вернулась к автобусной остановке, приблизилась к милицейскому вождю.

- Будьте любезны... Это Садовое кольцо? Или центральная аллея больницы имени Кащенко? Так все, понимаете, запуталось...

Начальник не счел нужным отвлекаться. Далеко отведя руку с петиционной прокламацией, он вдумчиво изучал текст, а его усатый коллега отстранял порывавшегося пробиться поближе к начальству манифестанта уверенным жестом, он вытягивал в направлении психа руку с причудливо растопыренными пальцами.

Его пухлая розовая ладонь напоминала пятиконечную морскую звезду.

Глава четвертая

1

 - Чу! - насторожился Панин. - Слышишь?

Да. Слабая-слабая, восходящая из глубин подземного перехода, мелодия. Звук в сечении тонок, как булавка, такой живет в ксилофоне. Однако этот - подземный - сделан не из металла, а из какого-то иного материала, хрупкого, хрустального.

Они спустились в переход.

Господи, помилуй и спаси, подумала Муся, это же монах!

Это был в самом деле святой отец - черная ряса, черная шапочка, глубоко, по самые брови, насаженная на большую породистую голову, широкое и открытое, в светло-русой бороде лицо, тонкий прямой нос, интеллигентно вырезанные ноздри; налитые тяжестью веки бледно-голубы, и потому, наверное, выглядит настолько острым и твердым взгляд.

На вид ему лет тридцать или немногим больше, впрочем, истинный возраст церковных людей трудно определить, это особое племя, у его сынов и дочерей другие лица, походки и осанки, в них больше торжественности и тайны, нежели в остальных людях.

С минуту она пыталась понять, что бы этот, выпадающий из торговой стилистики подземного тоннеля, персонаж мог означать.

- Что это он тут, а?

Панин трезво и бесстрастно объяснил:

- Святой отец, как ему и положено, торгует опиумом для народа. Теперь все торгуют кто чем. Книжками, фальшивой парфюмерией, тайландской мануфактурой или итальянской обувью, колбасой, водкой, воблой, презервативами, ликерами... У нас теперь кто не торгует, тот не ест. А что, святой отец, рыжий что ли?

Нет, не рыжий, он светло-русый, он облагораживает бетонную кишку церковными песнопениями, у него сочный густой голос, он очень точно, почти профессионально артикулирует, идеально округляя рот на долгой вытянутой ноте, но, господи, помилуй и спаси, что же это такое в конце-то концов?

Панин сосредоточенно бормотал себе под нос.

- Я пытаюсь определить алкогольное содержание музыки, - пояснил он. - Так, начнем с басов...

За басовые партии отвечал литровый «Royal»; склянка темного стекла - похоже на «Heiniken»; далее следовала явно польская октава - горлышко такое, точно бутылка надула щеки, это «Wyborova» или какая-то еще польская водка; потом - российская тема, «Столичная» или «Московская»; плоская фляжка посреди - скорее всего «Смирновская». Далее... Тут возникали сомнения. Черное стекло, сама емкость слегка вытянута - похоже на французское сухое, красное или розовое. Что еще? Немецкий литровый шнапс - кто бы мог подумать, что шнапс способен звучать в высоком тембре.

Причудливый музыкальный инструмент святого отца представлял собой две металлические треноги, соединенные деревянной рейкой, на которой болтались, слегка покачиваясь, бутылки, - над ними уверенно порхали руки монаха, сжимающие длинные металлические палочки, и дирижировали переливами стеклянной мелодии, вполне гладкой, почти не сбивающейся на фальшь. Однако в самом строе этой музыки слышалось что-то невыносимо убогое, жалкое, и оттого, наверное, мучительно вытягивались и без того вытянутые, безщекие лики в иконках: богоматерь восседала на левой трехногой стойке, а спаситель на правой.

Святой отец завершил очередную пьесу на причудливом аккорде, сложенным из пива и германского шнапса, вздохнул и поднял на Мусю поразительно прозрачный и умный взгляд.

- Что это вы? - растерянно спросила она.

Он подышал на застывшие пальцы и ничего не ответил.

- Батюшка! - включился в разговор Панин. - А вам не приходило в голову, что лучше играть на полных, чем на пустых? Звук был бы глуше, оно конечно, зато по смыслу богаче, и каждую пьеску можно было бы отведать не только на слух, но и на вкус, в виде того или иного коктейля. Нет, в самом деле, это же не инструмент, а золотое дно, - он тронул стойку, и богоматерь покачнулась. - От слушателей не было бы отбоя... Музыка слишком абстрактна по своей природе, и давно пора ее приземлить, приблизить к нуждам и чаяньям простого народа, - он сделал паузу в несколько затяжек, и с каждой затяжкой все больше мрачнел. - Извините, я не хотел вас обидеть. Но ответьте мне на один простой вопрос. Вы в самом деле полагаете, что эту нашу разлюли-малину... - он послал медленный кивок в конец перехода, где два гражданина в состоянии анемического опьянения, прислонившись друг к другу, исполняли гимнастическую фигуру в виде равнобедренного треугольника и преодолевали с помощью этой фигуры спуск по лестнице. - Что