Кабак - Василий Викторович Казаринов

Подумав немного, он усмехнулся и вычеркнул педераста из списка:

- Этот уже сидит в обойме... - и обращаясь к какому-то воображаемому собеседнику, добавил: - Меня все больше поражает твоя способность притягивать к себе всякую шваль.

7

 Будь проклята эта прачечная, подумала она, а заодно и все прачечные на земле, где за деревянными перегородками восседают грузные женщины в белых халатах, шурша вдрызг истершимися фиолетовыми копирками, неторопливо, торжественно опрокидывающие листы своих канцелярских книг, накалывающие на гвоздик копии торопливо измаранных квитанций и закатывающие тебе оглушительные скандалы из-за такой безделицы, как слегка стершийся от многочисленных стирок номерок, пристроченный к углу простыни или наволочки.

- И разговору никакого нет! - гудела женщина за тонкой фанерной перегородкой и выпихивала в окошко тощую стопку постельного белья. - Номерков не видно! Новые закажи, тогда и приходи. Инструкция!

Она послушно сгребла белье в сумку, кинула ее на крытую бурым учрежденческим коленкором банкетку и опустилась на стул возле обшарпанного журнального столика, где в кромешном беспорядке были раскиданы бланки заказов.

Мужской дикторский голос монотонно бубнил где-то в глубинах складских помещений.

Обычно она пропускала мимо ушей эти выдрессированные, интонационно совершенно пустые голоса, стоящие столбом в шуршащей жидкости эфира - ничего нового они сообщить не могут - однако на этот раз почему-то прислушалась.

Что-то случилось, у нее непонятно почему вдруг перехватило дыхание: диктор монотонно вещал о том, что коммунисты заявляют свое решительное «Нет!» проискам национал-экстремистов.

У нее было отчетливое ощущение, будто эти пропагандистские песни она слышит не впервые...

И слышит - именно в прачечной.

Она сидела, тупо разглядывая потертый линолеум, орнамент которого бездарно имитировал рисунок паркета. Ее отвлекло вторжение в это расчерченное «елочкой» поле чьего-то крохотного, исполненного сосредоточенной деловитости движения. Это был таракан. Он чинно шествовал через помещение прачечной по диагонали, но ближе к двери, там, где от входа сбегают вниз три ступеньки, остановился. Он озабоченно пошевелил усами и метнулся в угол, к спасительной нише, где стояла загогулина батареи.

Она проследила возможный пусть следования «пруссака», и взгляд ее уперся в ослепительные, темно-бордовые, с благородной матово-коричневой поволокой штиблеты.

Выглядели они безупречно, как музейный экспонат в хрустальной витринной полке - ни пылинки, ни зернышка грязи, ни тем более белых соляных лишаев, которыми с наступлением холодов начинает страдать вся городская обувь.

И столь же безупречна линия светлых брюк, прекрасно согласующихся в тоне с темным клубным пиджаком, имеющим широкий вырез, просторность которого сглаживалась светлым жилетом из тонкой шерстяной ткани.

Гардероб добротен и изыскан, при этом совершенно невычурен, что говорит о вкусе хозяина. И даже два ряда блестящих, отливающих серебром пуговиц (которые, впрочем, клубному пиджаку положены по штату), и даже островерхий платок (чисто внешне крайне небрежно, однако на самом деле очень внимательно, тщательно), заправленный в карман, не размывали впечатления, а, напротив, подчеркивали его стройность.

Чувство меры. Такт. Умение расположить к себе.

Разглядывая безупречный галстучный узел, она прикидывала в уме черты характера этого человека. И кажется - симпатяга.

В его лице было трудно уловить профессиональную принадлежность, и это опять-таки говорило в его пользу.

Современный человек, как правило, несет во внешности отпечаток рода занятий. Не составляет большого труда определить, кто торгаш или сантехник, «челнок» или продавец газет в метро, брокер или спекулянт недвижимостью. О бандитах и говорить не приходится - добрая половина населения промышляет разбоем легальным, полулегальным, а также нелегальным: в глазах представителей этой славной профессии присутствует характерная - прохладная, типично волчья - желтизна.

Да, он был явно не отсюда - изъят из какой-то другой жизни, где люди привыкли носить в лицах мягкую, предупредительную, и в то же время слегка ироничную улыбку, и смотреть на случайного прохожего не волком, а с чувством искреннего расположения, где в моде такие вот тонкие светлые соломенные усы, ухоженные с великим тщанием, светло- голубые внимательные глаза, аккуратно зачесанные русые волосы, впрочем...

Впрочем, крохотная помарка во внешности: между передними верхними резцами крохотный зазор.

Ерунда. Если присмотреться, это случайная описка природы в каллиграфически точном физиономическом тексте даже придает его улыбке некий шарм.

Он протягивал Мусе наволочку.

- Извините, но мне кажется, это ваша.

Да, конечно, она узнала - должно быть, обронила, когда переводила дух на ступеньках и рылась в сумке в поисках авторучки.

- У вас проблемы? - мягко улыбнулся светловолосый человек. - Я шел мимо, вернее сказать, проезжал, - он кивнул в сторону окна, где на импровизированном паркинге перед входом в прачечное заведение стояли несколько «жигулей» и какая-то иностранная машина серебристого оттенка, напоминавшая большую флегматичную океанс- кую рыбу, по чешуе которой прошлась мелкая полировочная шкурка. - Я могу быть чем-то полезен?

- Можете.

Еще как можете, поделилась своей бедой Муся; мне совершенно недоступно наречие, на котором изъясняется вон та женщина за фанерной перегородкой, а она, в свою очередь, никак не разберет моей скромной просьбы принять заказ, именно в этом состоит моя, как теперь принято выражаться, проблема.

Одарив ее обворожительной улыбкой, он прошел к двери, встроенной в фанерную стену, интеллигентно постучал и негромко, но решительно произнес:

- Будьте так любезны... Мне нужно войти.

Немыслимое дело - в ответ на эту просьбу дверь щелкнула замком и отворилась. Он вернулся через пару минут, поднял с банкетки сумку и впихнул ее в приемное окошко.

- Ну вот и порядок. Я обо всем договорился. Будет готово ко вторнику. Вас устроит - ко вторнику?

Господи, да конечно, какие могут быть разговоры!..

- Ко вторнику, - повторил он, интонационно нагружая реплику какими-то неведомыми мне смыслами.

Что-то ее в этом упорном напоминании насторожило. В печатном тексте такая нагрузка называется «выделением вразрядку»: буквы разрывают свои крепкие рукопожатия и отступают друг от дружки на полшага, и читатель неминуемо замечает их разброд...

В его реплике чувствовалось именно это - разрядка.

Вдруг она поймала себя на мысли, что ей страшно, нечеловечески хочется курить.

- У вас не найдется сигареты? Просто умираю... Свои я оставила у Панина.

Что-то случилось.

Из одной этой фразы Хеллер сумел сделать роман, ей такими творческими трудами заниматься сейчас было недосуг, она просто понимала: что-то с ней происходит. Что за глупость - посвящать постороннего человека в личные обстоятельства? Какое ему дело до Панина? И до того, что именно в его машине она оставила сигареты?

Он плавным жестом извлек из внутреннего кармана пиджака плоский портсигар.

Похоже, первое впечатление ее не обмануло - даже в этом