Кабак - Василий Викторович Казаринов

Это было «Sobraniye». Стоимость такой пачки составляет размер среднемесячной заработной платы.

Он достал зажигалку, на какое-то мгновение рука его, взлетевшая к торчащей в ее пальцах сигарете, застыла в невесомости, и у нее перехватило дыхание.

Это было золото. И скорее всего высокой пробы. Из тонкого сопла зажигалки выстрелил тонкий шипящий огонек. Наверняка эта безделушка стоит целое состояние. Пламя горело ровно и сдержанно, без колебаний и подергиваний. Она оглянулась на окошко, за которым шуршала бумагами приемщица: закурить что ли прямо здесь, назло ей?

Наверняка такая вольность выльется в очередной истерический скандал.

Пламя сочилось из его руки столь уверенно, что она плюнула на все и прикурила.

- Макс, - очень просто и элегантно, с легким, едва уловимым кивком, представился он, и протянул руку.

- А я - Муся...

Рука у него была теплая и мягкая, что-то в этом торопливом и в общем-то необязательном рукопожатии было настолько трогательное, что ей стало легко и спокойно.

- Позвольте вас подвезти, - галантно предложил он. - У меня машина.

- С удовольствием! - непроизвольно выпалила она.

И только оказавшись на улице, она спохватилась, задержалась перед толстокожей, упакованной в черный дерматин дверью прачечной и наблюдала, как он обходит свой серебряный лимузин слева, открывает дверцу и ждет, вежливым жестом приглашая занять место на роскошном кожаном сидении - задержалась, потому что какой-то инстинкт, живущий в ней с давних-давних, дремучих времен, вдруг подсказал: постой, не торопись!

Не торопись, бабочка, порхать куда глаза глядят, сперва прислушайся к себе.

Она прислушалась. Та единственная затяжка в приемном пункте странно подействовала на нее: голова пошла кругом, и внутри проросло предчувствие тошноты.

Она повертела в пальцах изысканно благоухающую сигарету. Ничего особенного, сигарета как сигарета, правда, жутко дорогая, ну так что с того?

Дело не в сигарете... А в ней самой - не той, которая кокетливо распахивая глаза обменивалась любезностями с нездешней наружности молодым человеком, втайне предчувствуя возможное развитие этих отношений, - а в ней, обычной утомленной женщине с блеклыми, истершимися крыльями, привыкшей сидеть в полутемном углу. Что-то здесь было не так, не на месте было...

Да, ей отчаянно, до тошноты - не хотелось курить.

Ни там, у фанерной перегородки, ни здесь, перед изысканным серебристым автомобилем, мимо которого на очень приличной скорости проехал велосипедист.

Велосипедист? Откуда он тут взялся? Он успел уже скрыться за углом дома, и толком разглядеть не удалось, но это не столь уж важно. Важно другое: что-то не по погоде выбрал этот гражданин вид спорта, он явно перепутал времена года!

Она кинула сигарету в грузную чугунную урну, стоящую на часах сбоку от двери. В самом деле не хотелось ничего: ни курить, ни про Панина упоминать, ни тем более ехать куда-то на лимузине.

Что-то в этом сюжете было не так, шиворот-навыворот, и только теперь она почувствовала натужность, ненатуральность его развития: плоскость реплик, деревянность поз, обманчивость взглядов.

Он поджидал у распахнутой дверцы, вопросительно поглядывая на нее.

Забросив сумку за плечо, она спустилась с крылечка, пнула носком ботинка скат и сказала, что никуда не поедет.

- Я передумала... Во-первых, мне тут два шага до дома. А во-вторых, совершенно нет настроения кататься в дорогих автомобилях. А потом, знаете, дела...

- Дела? - он удивленно изогнул красивую бровь, зачем-то поправил платок в нагрудном кармане, прикрыл дверцу, сунул руки в карманы и некоторое время стоял, покачиваясь с пятки на носок, с носка на пятку. - Какие дела? Дела могут потерпеть.

Ее это начинало занимать - в первую очередь потому, что и в нем что-то сдвинулось, сместилось по отношению к той норме, безукоризненное воплощение которой он собой только что являл.

- А чего ради потерпеть?

Он пожал плечами, почесал в затылке (опять-таки лишний, неуместный жест, никак не вписывающийся в манеры нездешнего человека).

- Да заглянули бы куда-нибудь... В кабак. Я знаю тут неподалеку один очень симпатичный, тихий и уютный кабак. Там относительно пристойно. Можно посидеть, выпить чего-нибудь легкого, - он покосился на нее, покусывая край соломенного уса. - Так что, вперед и с песней?

- Ну разве только с песней... - неуверенно произнесла она, намекая на внутренние колебания. - А что мы будем петь?

Он улыбнулся и развел руки в стороны: да мало ли...

- А вы любите петь? - спросил он после паузы.

- Скорее - умею.

Уметь и любить это не одно и то же. Голос не бог весть какой, слабый, но зато худо-бедно поставленный; жила-была маленькая девочка со слабыми легкими - родителей это обстоятельство, естественно, сильно расстраивает. И они покупают дом в деревне, чтобы ребенок мог питаться нормальным здоровым воздухом, ну да если бы только это... Мама у этой девочки была человеком энергичным, деятельным, не особенно доверяла медицине и пробовала лечить ребенка своими методами, полагая, что детский организм сам в состоянии преодолеть свои слабости. Значит, дело только за тем, чтобы найти способы развивать легкие естественным путем. И она записала девочку сразу в две детские школы, одну спортивную, другую - художественную, в спортивной ребенку полагается плавать, а в художественной петь. Плаванье девочка через пару месяцев оставит - у нее слишком неподходящая для изнурительного, лошадиного вида спорта комплекция, а вот в вокальные упражнения потихоньку втянется, несколько лет она будет заниматься в детском хоре Соколова и по праздникам стоять среди напоминающих ангелов детей в крахмальных сорочках, полукругом выстроенных на жаркой и ярко освещенной сцене.

- Спасибо, Макс, как-нибудь в другой раз.

Она пошарила во внутреннем кармане сумки, нащупала ручку (в прачечную надо обязательно ходить со своей, те, что валяются в ящичке с квитанциями, ни на что не годятся); там же нашелся обрывок старой квитанции - черкнула на нем телефонный номер. - Вот. Позвоните на днях... Только не сегодня. Ей Богу, нет настроения.

- Что, проблемы?

- Скорее упадок сил..

- Я звякну, - пообещал он, опуская листок в карман. - Что-нибудь изобразим эдакое.

Уже когда серебристый автомобиль, вывернув со стоянки, рванул вперед и с ног до головы окатил из лужи изможденную, с трясущимся подбородком, заторможенную старуху, дожидавшуюся у перекрестка удобного момента, чтобы без риска для жизни перебраться на противоположную сторону улицы (она при этом не шелохнулась, не отпрянула и даже не попыталась заслонить лицо) - вот только тогда она начала догадываться, что именно в нем сдвинулось, сместилось, и отчего