Кабак - Василий Викторович Казаринов

Он вынул тонкий, с радужным переливом, диск из пластмассового чехла, нажал кнопку, плэйер протянул ему круглую просящую ладошку, требующую подаяния.

Он вставил диск, опустился в кресло и прикрыл глаза. Из колонок потекли звуки. При том, что звуки были увязаны между собой и даже в каком-то смысле выстроены, назвать их унылое течение музыкой в привычном смысле слова было трудно. Человек восприимчивый и с тренированным слухом вообще предположил бы, что странная эта, тягучая, курсирующая туда- сюда по резервуарам двух-трех аккордов, музыка состоит и вовсе не из набора звуков, а представляет собой один-единственный звук, сгибаемый и разгибаемый в разные стороны - поразительно холодный и неживой.

Совершенно отключившись, автор вбирал в себя этот прохладный поток, он впитывал его скорее кожей, а не слухом - просачиваясь сквозь поры, звук вливался в кровь и погружал в сомнамбулический транс.

Со стороны эстетические пристрастия этого взрослого солидного человека выглядели блажью: Nirvana пользовалась успехом в среде безмозглых тинейджеров, у ровесников же автора не вызывала ничего, кроме приступов зубной боли. Однако в этом выборе не было никакой позы, скорее напротив: автор обладал способностью ощущать глубокие, сугубо изнаночные слои музыкального текста и чувствовать их остро - особенно это чутье обострилось с тех пор, как он выписался из больницы, где отлежал достаточно долго, восстанавливаясь после операции.

Некоторое время он сидел неподвижно, осваиваясь в новой звуковой среде, плывя где-то в верхних ее, студеных слоях, и постепенно остывал, уравнивая температуру собственного тела с низким градусом среды. И только потом начинал медленно погружаться, и чем глубже он проникал в сумрачные и плотные глубины этой музыки, тем явственней ощущал, что энергетическое ядро ее туго начинено каким-то ослепительным и раскаленным веществом, чем-то таким, из чего состоит само солнце.

Он хорошо знал природу этой магмы. Он знал, что этот светловолосый неопрятный парень по имени Курт Кобейн неизлечимо болен и что у него был рак желудка.

И значит, внутри его существа - там, в энергетическом ядре - клубится раскаленная добела, невыносимая боль. А все, что он исторгает из себя - это не столько музыка, сколько отлитая в невыносимо унылую музыкальную форму боль.

Выключив плэйер, он, как правило, еще долго сидел на месте, вглядываясь в водянистые прохладные глаза Кобейна, в упор глядящие на него с обложки диска, и тихо говорил:

- Что, худо тебе? Ну, так эта у всех гениев такая планида.

Он действительно вполне искренне считал этого разрушенного болезнью почти до основания музыканта гениальным, и в глубине души порицал за предательское решение покончить счеты с этой жизнью:

- Надо было терпеть, терпеть...

Впитав в себя дозу наркотических композиций, автор переместился за рабочий стол. Он уже совершенно не чувствовал в себе прежней неуверенности. Он моментально освоил и оформил мысль, тень которой все витала где-то поблизости. Восстановив в памяти облик стоявшего у дома человека, он поднял вверх указательный палец:

- Я вас узнал, милостивый государь. По профессии вы мелкий коммерсант, а по призванию - талантливый жиголо.

4

 Дома Панин немедленно улегся спать и проспал он до самого вечера. Пробудившись, по обыкновению закурил, и сказал, что по его наблюдениям, состояние их бюджета должно внушать тревогу: нет ли у монашки какой-нибудь заначки - в бабушкином чулке, или, скажем, в Библии?

- Кстати, - прищурился он, осматривая книжный стеллаж. - Почему я в твоем доме ни вижу Книги книг?

Он внимательно наблюдал, как она стягивает через голову шерстяной свитер с узким воротом, всасывающим по мере движения вверх роскошную шевелюру, вытягивающуюся восходящей, мелко постреливающей от избытка стаг тического электричества струей.

Потом она начала освобождаться от всего разом - от джинсов, колготок, нижнего белья, забросила скомканную одежду на кресло и постояла перед зеркалом, в восторг от качества фигуры, кажется, не приходя: грудь маленькая, бедра узкие, и в целом все выглядит пресно. Она скосила глаза влево, чтобы в крайней зеркальной створке поймать отражение Панина.

Поймала. Он выставил вперед нижнюю губу и развел руки в стороны: да брось ты, все в норме...

Она легла, обняла его, зашептала на ухо: Книга книг, говоришь... Да и зачем она мне? Зачем вообще стоит на полках в других домах - все равно ее никто не читает, а если и читает, то ни черта не понимает, а если и понимает, то, отложив томик на тумбочку, тормошит любовницу и требует от нее садомазохистской близости, а наутро устремляется на службу - нарушать другие заповеди, а ветхозаветные люди, чьи изможденные лики проступают сквозь тонкую папиросную бумагу, испещренную мельчайшим шрифтом, плачут от бессилия и тоски, умоляя оставить их в покое, захлопнуть книгу и спрятать ее в самое темное место; нет, друг мой, держать в доме Книгу книг - это большой грех, или я что-то путаю?

- Да нет, - согласился Панин. - Однако это дела не меняет. У тебя есть какая-нибудь профессия?

Нет у меня никакой профессии, шептала она, иногда мне снится, будто я оканчивала институт, который в прежние времена готовил «безработных с высшим образованием». Устроиться куда-то с дипломом нашего замечательного заведения - при всей его респектабельности - было крайне непросто. Есть связи - ты в некотором роде человек, имеешь шанс пристроиться в Интуристе, издательстве «Прогресс», в ГКНТ, откуда тебя могут послать в какую- нибудь жаркую тропическую страну вносить посильную переводческую лепту в строительство, скажем, металлургического гиганта: потеть, наживать внешпосылторговские чеки, язву и перманентное расстройство желудка; нет связей - ты не человек, то есть школьный учитель английского языка. Потом в Инионе работала, был прежде такой институтец, связанный с информацией по общественным наукам, рефераты создавала. Тебе выдают брошюрку на языке, ты ее отжимаешь, как половую тряпку, получается дерьмо с громким названием «реферат». Глупая работа. И тексты были глупые. Плоские, холодные, полуживые. Я их приканчивала и возвращала в отдел исключительно реферативные трупы, и их штабелями складывали на полку. Не думаю, что кто-либо потом к ним прикасался. Со временем это кладбище рефератов благополучно пошло ко дну. Впрочем, покинула я наш информационный погост еще когда он вяло барахтался на поверхности - бабушка заболела, она болела долго, мучительно, целый год не поднималась с постели, у нее были пролежни. Она совершено не цеплялась за жизнь, но умирала долго и неохотно - так со стороны казалось - и пока она умирала, я