Кабак - Василий Викторович Казаринов

Завернуть в кабак. Вперед и с песней. Звякну.

Сугубо нашенские, здешние речевые родимые пятнышки, равно как и простецкое почесывание в затылке или настороженное покусывание кончика уса - слишком узнаваемые манеры, они размножены в тысячах, а может быть и миллионах экземпляров.

Он (возможно невольно) - словом и жестом - нес на улице откровенную отсебятину.

Она подумала, что, возможно, неспроста случилась эта нечаянная встреча в прачечной, и что - будто бы - такое происходит с ней не впервые.

Дорого бы она дала, чтобы узнать: где это было и когда.

8

 По несчастью или к счастью истина проста - никогда не возвращайся в прежние места... Она пренебрегла этим правилом, которому старалась следовать.

Не стоило, не стоило приходить к знакомым дверям в торце дома, где когда-то в большой витрине красовался огромный бутафорский карандаш. Теперь на месте карандаша были живописно, в несколько ярусов, расставлены кроссовки.

Она завернула за угол. С минуту постояла, пытаясь сообразить, что бы это могло значить.

Ничего нет на старом месте. Ни старого, плотно заштрихованного серой грифельной пылью, окошка, за которым распускал свои сочные, обрамленные острыми коготками, щупальца столетник. Ни трех истершихся ступенек, подбрасывающих тебя к тяжелой двери в пухлой обивке, украшенной медными, подернувшимися зеленцой, гвоздиками, ни латунной ручки, необъятной, как ладонь Гулливера, в ней свободно умещались три, а то и четыре детских рукопожатия.

Все исчезло, осело в каких-то прошлых временах. Там же, скорее всего, осталась широкая кафедра, отгораживающая от основного хранилища тесную прихожую, приютившую сонный лопоухий фикус в ведерной, обитой струганными дощечками, кадке, щетинистый половик у дверей и узкий стеллажик, с распростертыми объятиями принимавший свежие, недавно поступившие тома, похрустывающие жесткими, не изработавшимися еще переплетами, да старорежимную конторку с сутулой спиной.

Вход в святая святых, хранилище, посторонним строго возбранялся, его перегораживал, как плоский шлагбаум, откидывающийся столик, приделанный к правому крылу кафедры, впрочем, Lymantria monacha - это совсем маленькая бабочка, у нее не было нужды приподнимать тяжелую крышку. Присев на корточки, она свободно проникала в заветные пространства, где ее всегда охватывало ощущение безразмерности, беспредельности и черной, космической огромности этого, в сущности, тесного, размещавшегося на сорока от силы квадратных метрах, мироздания.

- У вас проблемы? - приветствовал ее высокорослый человек с гладким и отполированным, как черноморский голыш, лицом, в просторном малиновом пиджаке и с удивительно белой рукой.

Отчего-то память сохранила эту стерильную руку, придерживающую стеклянную дверь, пока она каменела на пороге и могла найти в себе силы шагнуть дальше порога.

Она медленно обвела взглядом некогда знакомое пространство, отшатнулась, прислонилась к дверному косяку и почувствовала затылком, что он антарктически холоден.

Косяк этот согласно нормам современного дизайна был отделан равнодушным, лживо поблескивающим и сглатывающим отражения никелем.

Даже женщину, привыкшую забавляться с жемчужиной на Восточном краю «У», обилие предметов всех мыслимых и немыслимых форм, конфигураций и оттенков способно было привести в искреннее восхищение.

- Да, - согласилась она, отлипая от холодного никеля. - Очень впечатляет. Даже меня приводит в восторг. Хотя в известном смысле, если верить древним китайцам, я профессионал.

Она поймала себя на мысли, что преподнесла себе комплемент сомнительного свойства - молодой человек отступил на шаг и оценил ее подозрительным взглядом.

Наверняка в результате беглого освидетельствования он пришел к однозначному выводу, что девушка со столь непрезентабельными формами - размер бюстгалтера -«0», бедра - 92, талия - 63, рост - 150 - самой природой обречена на профнепригодность.

Она огляделась. Декорировано помещение в лучших традициях - пластик, стекло, никель-хром, тонировано подчеркнуто строго, на три четверти палитра состоит из клинически-белого, оставшаяся четверть поглощена черным; кое-где, очень ненавязчиво, проброшены ярко-красные штрихи: оно понятно, красный - цвет секса. В дальнем углу, сбоку от подпирающего потолок стеклянного витринного шкафа мирно беседуют трое: элегантно одетая женщина средних лет с короткой стрижкой платинового оттенка, в строгом деловом сером твиде - она, плавно вращая кистью и время от времени поднимая вверх указательный палец в знак смыслового акцента, что-то монотонно объясняет в объектив телекамеры. Камера-мэн, слегка отклоняясь назад со своим громоздким плоским аппаратом, неподвижен, звукооператор - голова сплюснута океанских размеров раковинами наушников, в руке длинный, напоминающий голову камыша, микрофон, - одним глазом косит на витрину, в которой, как на нудистском пляже, разлеглись голые девушки в глянцевых журнальных обложках.

- Телевизионщики... - объяснил бледнорукий гид, - я толком не знаю. Это дела мадам, шефа нашего. То ли рекламу снимают, то ли какую-то передачку типа «С камерой по городу».

Камера тем временем пришла в движение, она медленно панорамировала и наконец уперлась черным бездонным глазом в Мусю.

- Девушка! - крикнул оператор, не в силах оторваться от видоискателя, целующего черным ртом взасос его правый глаз. - Не могли бы вы пройти... Посмотреть. Нам нужен этот план, ну, что-то вроде заинтересованного посетителя.

- Пошли, раз люди просят, - она дернула собеседника за малиновый рукав. - Показывай, чем вы тут богаты. Начнем слева направо. Что это за очаровательный парень? Крис Лорд его зовут? Ведь так?

Она ткнула пальцем в коробку, на которой был изображен ослепительный плейбой в белых трусиках на фоне какой-то тропической зелени. Выяснить имя труда не составляло, оно было тиснуто на коробке, чуть выше плеча.

Коленку Крису щекотало заманчивое предложение:

«ТАКЕ ME НОМЕ!»

А заманчиво - прихватить мужичка с такой отменной фигурой домой, приласкать, обогреть, вот только физиономия его - слишком плакатная, с невнятно проступающим восточным геном - не в ее вкусе.

Это вибраторы, ровным прохладным тоном объяснял из-за спины экскурсовод, очень качественные, из латекса, стоят очень приличных денег, еще и потому стоят, что каждый из них исключителен, неповторим, единичен.

- Это, собственно, произведение искусства.

Ну надо же, прежде она полагала, что эти целлулоидные фаллосы штампуют на конвейере, как репродукции в печатной машине.

- Они же все именные, изготовлены с натуральной модели, - пояснил спутник.

- Что, один к одному?

Она живо представила себе, как этот творческий процесс должен выглядеть, как пребывает этот замечательный Крис в мастерскую скульптора, и ваятель тщательно пеленает его достойный восхищения фаллос в пропитанный гипсом бинт, а потом снимает затвердевший материал, изготавливает форму для литья, и в эту форму вкачивает латекс, вслед за чем изделие полируется бархоткой, доводится до совершенного товарного блеска и пакуется в специальную коробку: не дай Бог зазеваться и перепутать,