Кабак - Василий Викторович Казаринов

- Да мы с девушкой беднота! - торопливо оправдывался Панин, стуча себя кулаком в грудь. - Плоть от плоти, кровь от крови! Вы все перепутали! Мы свои, кровные!

- Вот я сейчас и пущу тебе кровь-то, - притворно ласковым тоном, иезуитски притушив голос, сообщил человек и замахнулся.

Это был хороший, увесистый, рабоче-крестьянский удар, с широким, от полной души, замахом. Такими ударами в старом кино злобные и пьяные черносотенцы (расхристанная косоворотка, сапоги в гармошку, всклокоченная борода, початая четверть в руке - в обязательном порядке) потчуют субтильных революционеров (ладный пиджачок, эсдэковская бородка, умные, кристально трезвые глаза - желательно). Панин внешне был чрезвычайно далек от облика социал-демократа, тем не менее удар он получил - точно в правый глаз.

Возникла куча-мала. Мусю толкнули, она упала, отползла на четвереньках подальше и истошно заорала. Оратор призвал товарищей к порядку, куча-мала, поглотившая Панина, понемногу рассеялась, беднота, размявшись, расходилась, подтягивалась ближе к трибуне.

Тыльной стороной ладони Панин промокнул разбитый рот и вдруг ни с того, ни с сего заорал:

- Говно ваша партия! И газета ваша говно!

Она поволокла его - прочь, прочь, подальше от этого пекла. Еще немного, и вулкан бедняцкого гнева заговорит в полную силу, трезво рассудила она, и тогда уж точно совсем накроет серым тяжелым пеплом наши несчастные, ни в чем не повинные головы.

У него были разбиты губы, глаз начал заплывать, тем не менее держался он неплохо и был в состоянии добраться до машины своими ногами.

Ретироваться с поля боя в стремительном темпе он, похоже, не собирался, присел на багажник, и долго грустно смотрел в сторону черных спин, сгрудившихся у арочных проемов. Покачал головой:

- Нет, нельзя... Нельзя, ребята! Это плохо кончится.

Она помогла ему устроиться за рулем, обошла машину спереди, оглянулась. Секретарша тщательно слизывала капельку кетчупа, запекшуюся на ребре ладони.

2

 Хозяин дома понял по глазам, что этой женщине страшно хочется есть. Острый приступ голода она испытала в тот момент, когда девушка в каракулевой шубе уложила язычком, скользнувшим по руке, финальный штрих в банальный уличный гастрономический сюжет. Муся почувствовала на губах привкус восхитительно пикантного кетчупа, обволакивающего вязкой сукровицей дымящуюся сардельку, аккуратно уложенную в разинувшую пористую пасть булку, и услышала запах копченостей, текущий от закусочного фургончика и едва удержалась от того, чтобы не завыть.

По дороге Панин пришел в себя окончательно, если ему и досталось, то не сильно.

Поднимаясь на пятый этаж пешком (лифт хватил паралич), она попыталась припомнить, как этот Панинский приятель выглядит. Среднего роста, высоколоб, бородат, и обладает очень цепким и жестким взглядом, никак не свойственном человеку вольной профессии: кажется, по дороге в деревню Панин обмолвился между делом, что этот Викентий будто бы переводчик.

Прихожая вызывала ассоциации с табакеркой - тесно и табаком пахнет; вешалка-единорог, она поддела на изогнутый серпом рог зеленую пуховую куртку и затрепанную дубленку образца начала восьмидесятых годов, когда все были убеждены, что единственная страна, производящая дубленки - это Монголия; встроенный шкаф, штабель застекленных книжных полок - втроем совершенно негде развернуться без того, чтобы не садануть локтем соседа в момент стягивания с себя куртки. Она принюхалась и шумно сглотнула слюну: тосты! Интересно - с чем? Скорее всего с сыром.

То первое сонное впечатление не обмануло, у него очень цепкий взгляд - он моментально прочел в ее глазах призыв о помощи голодным и пригласил на кухню, осведомившись, мимоходом, кто это Панина столь живописно загримировал.

- Беднота, - грустно объяснил Панин. - Бей своих, чужие крепче бояться будут.

- Это точно, - согласился Викентий; он с некоторым равнодушием отнесся к макияжу приятеля, наверное, давно его знает и привык к тому, что тот вечно попадает в истории.

Это были в самом деле тосты с сыром; аппетитным ароматным цветком, распустившим желтые, подрумяненные по краю лепестки, они лежали на плоском фаянсовом блюде.

- О-о-о! - вдохновился Панин, потирая руки настолько шумно и энергично, будто первобытным способом намеревался добыть из трущихся ладоней огонь. - Мы как раз вовремя!

Добрая половина сырного растения уронила лепестки, прежде чем он откинулся на спинку стула, пару раз цыкнул зубом, пылесося забившуюся хлебной крошкой щербинку в зубе и прикурил сигарету от анемичной голубой астрочки, шевелящей щупальцами в газовой конфорке.

- Да вы ешьте, не стесняйтесь, - подтолкнул ее Викентий к столу. - С ним вы рискуете остаться голодной. Поешьте, поешьте... Сейчас всем надо хорошо, от души питаться и ни в чем себе не отказывать. Скоро в магазинах совсем ничего не останется. До осени еще дотянем на подножных кормах, а потом все - зубы на полку.

Это начинает походить на на сумасшествие, подумала Муся, на всеобщее, тотальное сумасшествие.

- Именно! - с полным ртом провозгласил Панин. - Надо за оставшееся до ледникового периода время хорошенько отъесться. И напиться. Да, пить каждый день и помногу. Жаль только, что куда-то стали исчезать мои любимые царственные водки. А взамен что? Довгань какой- то мелкопоместный... Ну там, Aslanov еще... Ферейн какой- то... Что это за Ферейн такой? Иудейская что ли какая-то водка, а? Ты, Венька, не знаешь?

- Не знаю... Водка и водка. Средней паршивости.

- Ферейн, - Панин почмокал губами, пробуя слово на вкус, схватился за горло, пробуя подавить то ли внезапный спазм, то ли позыв тошноты. - Нет, уже само название мой русский желудок не переваривает.

Он отдышался, дожевал тост, цыкнул зубом.

- Так о чем, бишь, мы? Ах, да. Нажраться, напиться и... - он задумался. - И напредаваться любовным утехам так, чтобы выглядеть как марафонец на финише.

Викентий тяжело вздохнул и потупился.

- Панин, ну хватит тебе, а? - устало произнесла Муся.

- А чего такого?! - энергично возразил он. - Что естественно, то не позорно, - он с видом насытившегося человека погладил себя по животу. - А молодец я все-таки. Умней всех оказался.

- Это заметно, - саркастически отреагировала Муся.

- Да нет, в самом деле. Вот поминки успел справить...

- Да вы ешьте, ешьте, - подтолкнул ее Венька к столу.

- Можно, да? - она предприняла робкую попытку соблюсти правила приличия и не соблюла: - А кофе есть?

Есть. Полная кофемолка. Увесистый медный джезвей с покатым донцем предан огню, в его узком жерле уже бродит