Кабак - Василий Викторович Казаринов

тут же впитавшегося в стойку оконной рамы. Этот всполох дотянулся на своем излете до кровати, облив ее причудливой цветовой влагой - всякий мало-мальски сведущий в энтомологии человек наверняка бы саркастически скосил рот: ну нашли чем удивить!.. обычный тривиальный экземпляр из семейства волнянок - ее грешно с какой-то еще бабочкой спутать!

Он укрыл ее одеялом, поправил подушку. Стараясь не поднимать в потемках излишнего шума, он пошарил на нижней полке сервировочного столика и нащупал там среди тарелок, кастрюлек и каких-то еще кухонных емкостей нечто стеклянное, приятно ласкающее ладонь плоской фляжечной формой.

Перебирая в уме возможные варианты - «Смирновская»? «Финляндия»? Джин? - он извлек посудину с полочки, поднес ее к глазам, ознакомился с наклейкой и шепотом послал немыслимые проклятия на голову ни в чем не повинной Муси, погруженной в глубокий сон.

Это был «Биттнер».

Он сделал большой глоток прямо из горлышка - хорошо пошло; травяной привкус чувствуется, но терпеть можно.

Повторил - очень, очень хорошо.

Ах, Биттнер, шептал он, аромат губ моих, энергия крови моей, бальзам души моей и именины сердца - язык, с разбегу ткнувшись в зубы, отлетает к небу: Бит-т-нер, Биттнер, Биттнер...

- Надо же, ты оказывается, умеешь петь...

Панин вздрогнул. Он был уверен, что Муся спит. Впрочем, на то она и Lymantria monacha, чтобы видеть и слышать во тьме - маленькая бабочка, сестра ночи.

- Я пел?

- Что-то вроде того... Что-то про Биттнер напевал.

- Ах, вон что. Тогда понятно. Жаль, что я не тот классик с холодной, как у рыбы, кровью, о котором ты как-то вскользь упомянула. Я бы не напел, а воспел - любовь. Любовь глубокую, трепетную, сокровенную.

- Лолита? - усмехнулась она.

- В каком-то смысле... С той лишь разницей, что моя Лолита размножена во множестве сортов: «Московская», «Столичная», «Старомосковская», «Привет», «Смирновская», «Абсолют», «Асланов», «Демидов», «Финляндия» - у моей возлюбленной десятки ипостасей, и в каждой своя душа, свой характер и темперамент.

- Ложись, погрей меня... Холодно мне, холодно.

- Знаешь, я хотел тебе сказать...

- Скажи.

- Тебе в самом деле не грозит залететь?

- Я же тебе говорила. Нет, не грозит. А к чему ты опять про это?

- К тому, что мне от тебя ничего не надо. Абсолютно ничего.

Мысль сформулирована грубо, на зато честно, подумал он.

Ничего такого не надо, что влечет за собой неизбежное врастание - в эту странную обстановку ее комнаты, где живет безалаберный какой-то неуют, в эти идиотские створчатые зеркала, старый потолок, высокий, опирающийся на пышный лепной бордюр, в засохшую герань на окне - это врастание опасно тем, что не имеет отчетливых внешних признаков.

- Не бойся. Мне от тебя тоже ничего не надо, - в ее усмешке чувствовался горький привкус. - Ничего.

- Ты это серьезно?

- Конечно... Ты же скоро уедешь. В тот город, где солнце на бульварах и женщины похожи на женщин, а не на полуживых бабочек... Ты поедешь на поезде?

- Да, до Варшавы сначала. А потом дальше.

- Я тоже не люблю летать на самолетах. Люблю железную дорогу. Ее голоса, запахи ее... Люблю кричать под мостом, а почему - не знаю.

Встала, прошлась по комнате, зажгла ночничок, уселась на диван, опустила голову. На лицо, как занавес на сцену, наехали полы роскошной с пепельным отливом, шевелюры.

- Ничего, - голос звучит из сценических глубин глухо и скорбно. - Ничего мне от тебя не надо, - подошла, поцеловала его в подбородок, коротко, как целуют брата. - Не стоит брать в дорогу лишний багаж, ведь так?

Вот и славно, подумал он. Тебе ничего не надо от нее. Ей - от тебя, на сегодняшний день это самая устойчивая связь, какая только может существовать между мужчиной и женщиной, таков нормальный, невычурный, без натужного выпендрежа, роман конца двадцатого века. Он хорош тем, в первую очередь, что честен; пожалуй, именно в каком-то таком романе можно выжить, все остальные ипостаси жанра мне уже не потянуть: ни авантюрную, ни куртуазную, ни романтическую, ни сентиментальную, да, положа руку на сердце, эти пресловутые «Цветы сливы» мне тоже не поднять, максимум, на что я способен, - так, эпизод, ну, может быть, короткая глава, да и то, если выпью.

- Кстати, - оживился он. - Выпить у тебя ничего не осталось?

Он нащупал на тумбочке пачку сигарет, поискал спички.

- Дай рюкзачок, пожалуйста. Вон он, около зеркала. Там должна быть зажигалка.

Высыпал содержимое на пол; содержимое - это сильно сказано: мелкая табачная крошка, старая записная книжка, напоминающая в профиль колоду измочаленных карт, пустая пластиковая коробка из-под «Тик-така», почти выдохшаяся зажигалка с изображением Девы Марии.

- Господи, что это? - спросила она, рассматривая зажигалку.

- Да их полно в ларьках, - отозвался Панин. - Мы ж возвращаемся наконец в лоно церкви. Вот какой-то очень толковый человек и решил наконец проблему коммерческого применения библейских персонажей, украсив зажигалки изображением апостолов и великомучеников. Особым спросом эти библейские кресала, насколько я понимаю, пользуются у бандитов и проституток, - он пожал плечами и добавил: - Что, наверное, в порядке вещей.

Потом вывалились походная зубная щетка в пластиковом пенале, пара телефонных жетонов и коричневый кошелек, принявший от привычки лежать в заднем кармане джинсов форму согнутой ладони, протянувшейся за подаянием.

В лице Панина вдруг возникло выражение озабоченности. Он перевернул рюкзачок вверх дном, потряс, однако ничего кроме мелкой табачной крошки добыть ему оттуда не удалось.

- Дело швах, - хмуро заключил он. - Где-то я посеял права. Хорошо еще на гаишника не напоролись... Черт. Наверное у тебя на даче оставил.

- А зачем ты их вынимал?

- Да черт его знает. Может, когда жемчужину твою искал. Ничего, завтра смотаемся. А пока я намерен грустить и скорбеть... Надо же, е-мое, права посеять. Ладно, зальем горе.

Он поднял с пола свой кошелек.

- Не так чтобы много... - сосредоточенно пересчитывал он растрепанные купюры, - но на два «Слънчева бряга» хватит. Я мигом, одна нога здесь, другая там...

- Не зарекайся, - улыбнулась она, припомнив его давешнее предостережение. - Накаркаешь.

3

 «Накаркал», - с тоской признался себе он.

Негр напал на него неподалеку от метро. Минут пять они выясняли отношения на доступных языках, на языке Шекспира главным образом. Когда эта черная глыба налетела на него при выходе из подземного перехода, фамильярно толкнув в плечо, и