Жаворонок пел на рассвете - Александр Васильевич Васильев

— Только вот начальника мастерской нет. Ремонтники будут, договоримся с заводом. И домики вот для них уже построили. А начальника нет.

Костя догадался, к чему клонит отец, ответил:

— Будут ремонтники — будет и начальник.

— Оно, конечно, будет, да хотелось бы своего товарища, — осторожно возразил Поликарп Осипович, — свой как-то лучше. А ты, сынок, не передумал? Не нажился в городе? — спросил он напрямик. — А то давай берись. Если привык по гудку на работу выходить, поставим и гудок. Невеста есть — вези и невесту, работа найдется.

Последние слова кипятком обдали Костю. Он опустил голову, свел густые брови к переносице. Эта быстрая перемена не прошла мимо внимательных глаз отца, но он расценил ее по-своему.

— Что ж, не хочешь — не неволю. Найдем другого. Только хотелось бы такого человека, который бы нашу колхозную жизнь назубок знал.

Костя молчал.

— Ты с матерью-то хоть повидался? — спросил Поликарп Осипович. — Скучает она, не обижай. Как там, в клубе, закончите свои дела, не задерживайся.

Поликарп Осипович, не попрощавшись с сыном, широкими шагами направился в правление колхоза.

Настроение у Кости испортилось надолго. После концерта он сразу ушел. Небо хмурилось. Кругом тишина. Казалось, ни один звук в ней не пропадал. У дома Рябчиковых стояла березка-ровесница, посаженная Поликарпом Осиповичем в день рождения Кости. Молодые, еще маленькие листики ее перешептывались, потревоженные сырым ветерком. Костя, задумавшись, прислушался к этому робкому шепоту и вдруг весь напрягся. С поскотины, от овчарника, ветер нес хриплый, тонущий в ночи, тревожный, старческий крик и надтреснутый звон диска сеялки.

— У-у-у-у-а-а-а!!!

Это был голос деда Прохора. Костя узнал его сразу и тотчас же бросился в поле. А навстречу ему все неслись и неслись дребезжащие удары по диску; они то затухали в вязкой черноте ночи, то вновь усиливались.

Подбегая к отаре, Костя увидел, как овцы в страхе мечутся по загону, сбивая и топча друг друга. Дед Прохор, прижатый стадом к забору, беспомощно машет своей отполированной палкой, истошно кричит:

— Э-э-э! Чертово племя! Куда! Куда-а-а! У-у-у-у-а-а!

Среди сгрудившихся кучей овец Костя увидел три пары желтых огоньков.

«Волки!» — догадался он и, как от удара в грудь, остановился, но в ту же секунду прыгнул через прясло в мечущуюся гущу овец.

Волк с ягненком в зубах, увидев рядом человека, бросился наутек.

— Врешь, разбойник! — срывающимся голосом крикнул Костя. — Не дам!

В несколько прыжков он оказался у забора. Разогнавшись, волк махнул через прясло, но, отяжелев от ноши, ударился в грудь Косте. Падая, Костя успел вцепиться руками хищнику в горло…

14

Борьба продолжалась недолго. Стараясь вырваться из Костиных рук, волк бешено рычал и бился ногами. Но пальцы Кости все сильнее и сильнее сдавливали его упругую шею.

— За рипицу его, за рипицу, — сипел Прохор, пробираясь сквозь стадо. — Кулак ему в глотку, кулак!

Наконец волк ослабел, движения стали вялыми. Костя поднялся. Прибежал дед. Тяжело взмахнув своей дубиной, приседая, он ударил волка.

— Х-ха-ась! Знай наших, нечестивец! — выдохнул он и обессиленный привалился спиной к пряслу, задыхаясь, добавил:

— Не догнал. Две вражины унесли ноги. Сдаю, сынок, сдаю. А то ведь, бывало, зайца догонял.

Только сейчас Костя почувствовал ноющую боль в плече, подумал: «Какая-то ночь дикая выдалась», а вслух сказал:

— Давай-ка, дедушка, подсчитаем трофеи.

Он взял волка за хвост и отволок его к сторожке. Захватив там фонарь, вернулся в загон.

— Дешево еще отделались, — сообщил дед Прохор. — Ярка да три барашка, зарезанных только. Эти живодеры страшно жадны. Доберутся — могут стадо перепластать. Да, сдаю… — снова пожаловался старик и направился в сторожку. Там, облокотившись на стол, продолжал:

— Бывало, необъездочков в три счета уламывал. Приведет барин с Дона дикаря такого, что землю зубами грызет, скажет: «Сделай, Прохор, лошадь к вечеру, хочу прогуляться». И дикарь через час — шелковый, тише травы. А теперь… волки одолели… не справился. Э-э-эх.

Он покачал головой, снял с себя полушубок, раскинул его на лежанке и, кряхтя, вытянулся, уставив в потолок жиденькую, желтую, точно проржавевшую бороду. Говорить ему не хотелось. Ожила давно прошедшая молодость. Но память работала неровно, с провалами, мигала, как закопченный, подслеповатый фонарь на столе. Вспомнилась дворовая девушка Глаша — первая любовь. Потом просьба у барина жениться. Барин разрешил, а наутро Глашу вытащили из пруда мертвую — утопилась. Пошел слух: перед замужеством не по своей воле в господской спальне ночь пробыла… Потом охота, хозяйские забавы — и под кустом барин с отрубленной головой… Побег в далекую, за тридевять земель, вольную Сибирь-матушку. Здесь и пустил корни, разросся по округе род Рябчиковых.

Костя осмотрел себя. Шинель во многих местах была порвана. В правом плече ощущалась тупая боль. Глянул на деда. Прохор лежал вытянувшись, точно мертвый. Только на морщинистом лице нет-нет да и дернется слабый мускул.

«Пусть отдохнет, — подумал Костя. — Умаялся старик».

Забрав фонарь, он тихо вышел, повесил его на кол и, натянув плотнее фуражку, направился домой. У огородов оглянулся: фонарь, как одинокий волчий глаз, желтой точкой качался в густой темени.

15

Бригада расположилась спать на сцене, и шуткам по этому поводу не было конца. Не трогали они лишь Иру. Она выскользнула незаметно на улицу, чтобы побыть наедине. Следом за нею вышел и Олег.

— Может, разрешишь тебя на буксир взять, Ирочка? — ласково спросил он. — Мы так давно не виделись, точнее сказать, не разговаривали.

Ира не ответила. Олег шел рядом, молчал. Потом снова спросил:

— Ты все еще сердишься?

— А как ты думаешь? — чуть слышно произнесла Ира.

— Никак не пойму: зачем тебе понадобился сейчас ребенок?

Ира остановилась. С минуту она молчала, потом вздрогнула и что было силы хлестнула Олега по лицу. От неожиданности Олег закрыл глаза, а когда открыл их, Иры уже рядом не было. Она быстро удалялась по темной улице.

— А ну тебя к черту, — выругался Олег и пошел в клуб.

Все тело Иры била дрожь. Рядом виднелось озеро. Лунная серебристая дорожка пересекала огромное плесо.

Ира подошла к берегу, присела на борт рыбачьей плоскодонки и заплакала. Плакала долго, тихо, душа ее сотрясалась от горя.

— И что после этого ждать от него? — еле слышно прошептала она одними губами. — Он не любит и никогда не любил меня. Для него это только очередное увлечение. А я-то думала… Дура!

Налетел порывистый ветер. С плеса с шумом сорвалась стая птиц и пролетела над головой, посвистывая упругими крыльями.

Ира зябко поежилась и, тяжело вздохнув, медленно побрела