Жаворонок пел на рассвете - Александр Васильевич Васильев

— Себя я считаю иждивенкой, — ответила Машенька. — Каждый раз, когда получаю зарплату, краснеть приходится. Неудобно мне получать одинаково с Черных, да и с некоторыми другими, когда у меня и разряд ниже и вырабатываю меньше.

— Правильно говорит Машенька. Незаконный у нас пунктик насчет зарплаты, — поддержал Гаврилову чей-то звонкий голос, — выбросить надо. Один разлад из-за него в бригаде.

— А ну вас… Решайте как хотите, — зло махнул рукой Гоша и выбежал из нарядной.

Вопрос о зарплате окончательно решен был вечером после работы.

…Через два дня утром к Гоше подошел Черных.

— Давай работу. А что уходил — не сердись. Нина попутала. Знаешь их, баб. А по правде говоря, мне и самому не нравилась уравниловка.

— Ладно, ладно. Не агитируй. Иди к своему станку, — ответил бригадир, удивляясь многословию Семена.

17

Слух о размолвке Олега и Иры дошел до Машеньки. Едва дождавшись конца смены, она подошла к Косте и сказала:

— Я должна тебе что-то сказать. Но ты никому не расскажешь?

Костя заглянул в ее беспокойно бегающие глаза, ответил:

— Если не доверяешь, не говори.

— А я хочу сказать. Только тебе одному, Костенька. Ты ведь добрый… Только дай слово, что не проговоришься.

— Не дам слова. Раз боишься — не говори.

— Да ты не сердись, Костенька. Дело-то серьезное. — Машенька обиделась, с минуту помолчала, потом воровато оглянулась по сторонам, дернула Костю за рукав.

— Знаешь, полный разлад у Иры с Олегом. А у нее, говорят, будет ребенок.

— А это правда?

— Сам Олег перед ребятами по секрету хвалился, должно быть, правда.

Костя вспомнил Иру, припавшую к его груди, тихую, непонятную, беспомощную. Он еще тогда догадывался, что произошло что-то страшное. Но верить этому не хотелось. Он гнал от себя такие мысли… Ира для него была самым дорогим человеком на свете…

— Сплетни все! А ты их разносишь! — разозлился он на Машеньку, будто она была во всем виновата.

Дома у Олега он спросил угрожающе:

— Может быть, ты объяснишь, что произошло у вас с Кудряшовой?

Олег не ожидал такого вопроса. С минуту молчал, разглядывая взволнованного Костю, но быстро собрался с мыслями, ответил:

— Собственно, а тебе-то какое дело? Тебя уполномочили вести переговоры со мной, что ли?

— Да, уполномочили! — злясь еще больше, выкрикнул Костя. — Совесть моя уполномочила.

— Ах, совесть! Ну тогда и спрашивай свою совесть. А мы с Кудряшовой как-нибудь сами разберемся, без твоей совести.

В голосе Олега звучала насмешка. Красивые синие глаза смотрели бесстрастно, пусто, независимо.

Костя судорожно скривил губы и, показывая крепко сжатый кулак, задыхаясь бешенством, сказал:

— Без меня ты обойдешься, но вот без этого наверняка нет. Надеюсь, это тоже ясно?

— Ах, вот в чем дело, — усмехнулся потемневшими глазами Олег. — Отелло у Кудряшовой нашелся. А я и не знал.

Чувствуя, что скандал может кончиться дракой, Гоша решил вмешаться.

— Эй вы, петухи! Может быть, прекратите этот разговор? А то, я вижу, он до добра не доведет.

— Ты, бригадир, третий лишний в этой игре, — огрызнулся Олег. — Тут уж мы сами разберемся.

— Почему это лишний? — быстро, как всегда, вскипел Гоша. — Мне как бригадиру совершенно не безразличны ваши отношения. Вы что, бригаду решили опозорить? Так знайте, не позволим!

Костя решил приостановить ссору.

— Ладно, — тихо сказал он. — Отложим этот разговор до другого времени.

Больше в этот субботний вечер никто в комнате не произнес ни одного слова.

18

Машенька сладко потянулась на койке и, не открывая заспанных глаз, плаксиво сказала:

— Скорей бы до отпуска дожить. Вот бы я тогда отоспалась.

Девушки рассмеялись.

— Не знаю, сколько ты будешь спать в отпуске, а вот пикник, который ты так нетерпеливо ждала, наверняка проспишь, — ответила вошедшая в общежитие Ира. — Времени уже полвосьмого, а ты все в постели нежишься.

— Ой, Катюха-злюха, не разбудила. А еще обещала, — упрекнула Машенька соседку, ловко спрыгнула с койки и побежала умываться. Вернулась быстро, с капельками воды на густых загнутых ресницах, взглянула на часы.

— Ира, ну зачем ты меня напугала? — застонала она. — Ведь только семь. Целых тридцать минут могла бы еще потянуться. Может быть, глядишь, и подросла б немного.

— Иначе такую соню не поднимешь, — ответила Ира. — Да куда тебе расти-то? Маленькой лучше, меньше на платье уходит.

— Это легко говорить тем, кто ростом вышел, — не то в шутку, не то всерьез сказала Машенька. — А меня парни не замечают, мимо проходят.

— Не горюй, Машенька, твой обязательно заметит, мимо не пройдет.

Машенька вздохнула:

— Нет, не верится. Мой в начальниках ходит, высоко смотрит.

В большие чистые окна комнаты лилось щедрое утреннее солнце.

— Кажется, погодка чудесная. Пойду-ка я пока позубрю малость, коль уж встала, — сказала Машенька и, захватив учебник, вышла на улицу.

В этот ранний час цветочные клумбы у подъезда особенно щедро дышали ароматом.

Машенька присела между клумб, но учебника не раскрыла. С цветка на цветок перелетала неутомимая труженица, мохноногая пчелка. На молочно-белой, с капелькой росы, ромашке сидел блестящий перламутровый жучок. Сидел он спокойно, не шелохнувшись, наслаждался утренней прохладой. С замирающим сердцем смотрела Машенька и на цветы, и на пчелку, и на жучка, радуясь проснувшейся природе. Со стороны железной дороги прилетел гудок тепловоза. Как полая вода, бодрый звук властно и быстро разлился по заводскому поселку. Казалось, что запело все вокруг: дома, небо, цветы. Перламутровый жучок расправил горбатые крылышки, почесал ножкой животик и блестящей точкой полетел в поле, постепенно набирая высоту. Машенька, проводив его восхищенным взглядом, встала. Ей хотелось запеть, слить свой голос в единый хор природы и человека. Сердце переполнялось радостью, словно предчувствовало скорую и большую перемену в ее жизни.

…Кротко катит в июне теплые воды Тобол. Плеса тихие, будто уснувшие. Изредка где-нибудь под кручей хлестнет прожорливая, зубастая щука своим мощным хвостом, взметнет рой сверкающих на солнце брызг, и опять все смолкнет. Густая, тенистая зелень так плотно прижалась к берегам, что в ее гибких купающихся ветвях прячутся беззащитные плотвички. Только местами непролазные кустарники раздвигаются горячими и сыпучими песчаными отмелями. Изредка на прибрежные пески, невесть когда и откуда, переселились маленькие борки. Разморенные горячими лучами летнего солнца, они стоят неподвижные, как медные. Кажется, дотронься до сосны — и загудит она и далеко, далеко над водой полетит колокольный звон. Такие места манят к себе горожан на отдых по воскресным дням.

В двадцати километрах от города, у большой излучины Тобола, и остановились уралсельмашевцы.

На пикнике первым делом решено было провести велогонки. Там, где шоссе врезается в лес, в тени, напоенной густым смолистым запахом