Лысая - Маша Константиниди

парика, опухшая, глаза кажутся меньше из-за очков, куча прыщей от алкоголя и чипсов. я пью пятьдесят шесть дней подряд. это не что-то такое ужасное, в 2017‐м пьют абсолютно все вокруг. одно пиво, может быть два, и шот какой-нибудь настойки, которая на самом деле водка с вареньем – рецепт из бара «зинзивер». ничего, нам по девятнадцать, у нас тренированный организм. вино мы не пьем, оно невкусное. мы пьем крафтовое пиво, какое-нибудь гозе или сауэр. мы модные студентки ниу вшэ.

иногда я стою на улице во дворе «сосны и липы» версии два ноль и думаю о фильме «покровские ворота». о той медленной, замечательно-правильной советской москве, о молодом и смешнюче-усатом олеге евгеньевиче меньшикове. я достаю черничный «бонд» с кнопкой за сто тридцать рублей, который купила тут же в «дикси», затягиваюсь и пытаюсь представить, что бы делала маша-у-которой-всё-нормально в большой и красивой москве и где бы мне встретилась молодая реинкарнация меньшикова. я пью пятьдесят шесть дней подряд.

со мной происходит запой. причем социально одобряемый: иногда я пью пиво прямо на парах из кофейного стаканчика, мои однокурсницы снимают это в сторис с лукавыми подписями, нам всем от этого весело – потому что я очень крутая. я исправно сдаю все эссе и получаю за них девятки или десятки, а философ в общей таблице даже подписывает – «лучшая работа на курсе». я сдаю статьи в срок и получаю за них «спасибо» или три тысячи рублей. я никогда не подвожу и не создаю проблем. я идеальный человек болеющий.

но сегодня что-то идет не так. я пью пятьдесят шесть дней подряд. то ли меня пугает вид моего опухшего лица, то ли то, что похмелье как будто никогда не начинается или не заканчивается. бить костяшки об стену здесь недостаточно, меня нужно наказать по-другому. я плачу и звоню маме. мама сначала пугается моего признания, и я надеюсь, что сейчас мне сделают какое-нибудь неприятное нравоучение, чтобы я почувствовала себя наказанной и униженной.

но мама не ругает меня. включает «голос для плана», говорит умыться, выпить воды, убраться, успокоиться. что ж, мама снова не смогла прочитать мои мысли и поступила не так, как я напридумывала в своей голове, придется обидеться на маму и ругать себя самой. время выпустить черную жижу. я даю ей свободно порезвиться еще сутки, приготовить блюдо под названием «томленная на медленном огне страданий маша в соусе из жалости и собственных слез».

каждый раз всё выглядит почти одинаково, как когда в «винкс» происходит магическая трансформация героинь. я снимаю чалму с головы, и всё начинается. это неотвратимо, но сейчас это мне нужно. я чувствую, как черная жижа поднимается внутри меня. это не внезапный взрыв, не буря – она медленно просачивается, заливая всё вокруг. сначала чуть тянет под ребрами, потом тяжесть скатывается в живот. она липкая, холодная, но пульсирующая. я сижу на полу, обхватив колени, и наблюдаю за тем, как жижа выходит наружу.

пол подо мной чернеет. набухает, будто готов взорваться этой густой массой, которая растекается всё дальше. на какое-то мгновение мне кажется, что это правильно, что так должно быть. пусть жижа затопит всё, и я стану пустой. без нее.

но она не уходит. она покрывает стены, добирается до стола, замирает у кровати. я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в кожу, и вдруг ощущаю, как рука дергается сама собой. жижа тянет меня вниз, к земле, к самому ее дну. запах сырости усиливается. я слышу ее шелест: не слова, а что-то вроде глухого шепота, но разобрать ничего не могу.

комната становится чужой. пространство сжимается, будто жижа съела свет. всё вокруг наполнено только гулом. он глухой, тяжелый, давящий. мои руки и ноги медленно подчиняются ей. каждое движение – будто сквозь густую воду. я больше не знаю, где заканчиваюсь я и где начинается она. мы – одно.

она дышит внутри меня. я это чувствую. каждый мой вдох – это ее вдох. каждая мысль – это ее мысль. она сжимает мои легкие, мои кости, мой мозг, и на какой-то миг я даже благодарна ей. мне больше ничего не нужно делать. я не обязана бороться. она сделает всё сама.

в какой-то момент всё замирает. я смотрю в зеркало. вижу не себя, а черную блестящую фигуру. это почти утешительно – больше не пытаться, не дышать, не бороться.

я даю нам побыть вдвоем какое-то время, но пугаюсь какого-то нового движения, как будто что-то в черной жиже меняется, как будто с меня кусками сползает кожа. мои пальцы чуть разжимаются, ладони опускаются на холодную раковину. я чувствую, что могу оттолкнуть жижу обратно. она как будто бесится, даже пугается, но я всё равно прячу ее. она не может завладеть мной.

я отшатываюсь от зеркала, меня тошнит, и голова идет кругом. я выпиваю литр воды в надежде, что меня вырвет. меня не рвет. я выпиваю еще литр воды, но уже с солью. кажется, моему организму просто нравится пить. я пропускаю пары и не открываю телефон и ноутбук, просто методично убираюсь.

я почти не ела последние два дня из-за отравления дешевым пивом, остальное время я вовсе не ела дома, перебиваясь роллами из столовой и салатами с булгуром или киноа из «прайма». я зашла на кухню, прокуренную, с прожженным диваном, куриными косточками на столе и пустой бутылкой водки. ноги в тапочках чуть липли к полу, то ли от пролитого пива, то ли от еще чего похуже. я убралась в два подхода, выкинула сгнившие персики, постирала шторы и диванные подушки, достала из дивана все остатки травы и выкинула мусор.

сменила всё постельное, полотенца, помыла стены, зеркало, все горизонтальные поверхности. когда пришло время мыть полы, я не стала брать швабру, встала на карачки и терла каждый сантиметр руками, зацепив за ухо старую зубную щетку и отмывая ей щели. колени болели, но это тоже было наказание. я сама себе родитель, я сама себя наказываю.

когда всё было отмыто, я легла на пол: на кровать и диван нельзя – они чистые, а я нет. надо еще помыть себя. я начала с парика.

мыть парики – это не то же самое, что мыть волосы. я достала тазик, налила теплой воды, развела в ней специальный шампунь. опустила в нее парик, тут же проступил запах мокрой псины и табака. я несколько раз меняла воду, мучительно смывая с парика запахи и грязь. потом аккуратно прочесывала волосы скелетной расческой с бальзамом – так, чтобы не задеть шелковую сетку основы, не порвать ее. свои волосы я всегда драла расческой, мне было всё равно. волосы просто были, внимания я на них не сосредотачивала. наверное, волосы обиделись и решили от меня уйти, чтобы я наконец-то их заметила. мои волосы меня заабьюзили.

пока парик сушился, я пошла в душ, натирала себя скрабом,