Аэротаник - Евгений Гузеев

Не позволяли себе спать в эту ночь не только Том и Джулия, но и наши самозванцы – доктор-Гастлер и его шеф – адвокат-медведь. Конечно, теперь одному из них не надо больше изображать из себя представителя гуманной профессии, а другому курить сигары, не снимая медвежьей шкуры (в том числе и морды). Сейчас гангстеры готовились к самому ответственному моменту операции. Они уже находились у основания последней – четвертой трубы Аэротаника. Огромный кусок ночного звездного неба был закрыт гигантским воздушным шаром, который висел над трубой. Какие-то одинокие фонари и висящие недалеко от трубы гирлянды тусклых цветных лампочек слегка подсвечивали, но не делали снизу заметными фигуры обладателей заветного ночного горшка. Чуть в стороне своей тенью закрывали звезды и другие шары, висящие над каждой трубой. На самый верхний край любой из них можно было забраться по узенькой металлической лестнице. Но нашим отрицательным героям нужна была лишь последняя – четвертая труба и тот самый воздушный шар, который висел над ней, заслоняя звездное небо еще большим темным кругом.

Так что в эти последние часы наши отрицательные герои стали еще более отрицательными. Неужели до этого момента у нас не было совсем никакой симпатии к этим милым господам? Неужто они были все время такими уж плохими? Ведь не убивали же, даже не били никого, и матом, представьте, не ругались. Хотелось, конечно, побогаче стать, а все не получалось. И вообще, не такой уж беззаботной была их повседневная жизнь. Нет, не давался и им хлеб даром. С голоду, правда, последнее время не пухли. Пока было так. Но теперь… Теперь они готовились действительно стать самыми, что ни на есть, негативными героями – злодеями. Им бы еще для классического портрета, прежде чем зажечь фитиль, напоследок саркастически улыбнуться и захохотать. Боже, что задумали. Это же надо! И все из-за какого-то малюсенького камешка. Прямо война, да и только.

Торжественным и решительным (голубым) сиянием светился в темноте взгляд шефа. Он смотрел снизу вверх в сторону воздушного шара, не вынимая любимой сигары изо рта, и держал твердой своей рукой горшок, наполненный всем тем, что до недавнего времени не сдавалось и держало оборону в недрах вражеского сильного организма господина Джеймса Гордона. Но противостояние было сломлено. И вот теперь Босс застыл в этой позе всего лишь на минутку, так как это пока не был конец боя. Борьба еще будет продолжена, наверно через минуту. Но какая это была поза, и какая это была минута. О, если бы рядом оказался художник или скульптор, умеющий высекать нехитрыми своими инструментами гениев (в том числе и злых), вождей, полководцев и прочих великих людей, а также богов прямо из огромных каменных глыб и скал. Эта минута была бы увековечена. Такая минутная задержка была минутой, которая дана любому солдату и полководцу перед самым решительным боем. Когда бы сражение ни началось, ему предшествует минута тишины, мира, спокойствия и торжественного молчания.

Не прошло и минуты, как это молчание прервал менее спокойный и уравновешенный Гастлер.

– А не лучше ли, шеф, избавиться от этого дерьма и взять с собой только глаз?

– Тьфу на вас, Гастлер. Хоть бы минутку помолчали. Некогда. Кладите посудину в пустой мешок, потом будет время заниматься всем остальным. Скоро Аэтотаник будет у берегов Ирландии. Нам нужно срочно сделать то, что я задумал. Где-же это я спрятал? Ах вот, нашел. Здесь три шнура, по которым огонь пойдет к трем динамитным зарядам, к каждой трубе, кроме этой. Трех взрывов достаточно, чтобы аэроплан взлетел в… тьфу ты, он и так летит. То есть взорвался и упал в океан. А этот четвертый шар – он для нас, мы полетим на нем. Короче, Гастлер, когда прицепим все к сетке и сами устроимся, отрежем все веревки, кроме одной, зажжем шнуры, только после этого полоснем ножом по последней и все. Понаблюдаем издалека, как огненный корабль разлетится в щепки и упадет в океан. Вот, здесь надувная лодка, надувайте. А здесь в мешке – запасы пресной воды и мои сигары – пейте и курите, тьфу ты, что это я говорю… И вообще, это не в этом мешке – здесь горшок. Значит вода там, в том мешке. Тсс, что это?

Где-то внизу скрипнула дверь, В атмосферу просочились звуки ирландской музыки, какие-то веселые голоса, смех, и все – снова стихли. Это веселье было там, в небольшом кабачке, где устроили праздник простые члены команды и обслуживающий персонал Аэротаника. Туда, кстати, и забрели Том и Джулия. Как раз в тот момент, когда Босс и Гастлер услышали обрывки народной танцевальной музыки, молодые люди отплясывали Riverdance в одном ряду со старушками-стюардессами. Все танцующие бабульки выстроились в ряд. Они были одеты почти одинаково – в черные короткие юбочки. У всех были матовые черные чулочки, под которыми наливались кровью их бойко танцующие худые и толстые, короткие и длинные, прямые и кривые, опухшие от некоторой сердечной недостаточности и прочие ножки. Во время танца двигались только ноги. Временами из ряда танцующих на передний план одна за другой выходили старушки-солистки, чтобы протанцевать свой индивидуальный танец, дрыгая при этом ногами по-разному, иной раз даже выдавая достаточно сложные для своего возраста фигуры танца. Руки они при этом держали за спиной, как арестованные. Том и Джулия тоже попытались танцевать подобным образом – вне ряда. При этом толпа стоящих и сидящих вокруг членов команды Аэротаника громко аплодировала танцующим.

Боже, если бы генерал видел эти артрозные, обтянутые черным шелком лодыжки и коленки, подпрыгивающие под блузками груди – у одних худые, словно вывернутые карманы армейской гимнастерки, у других полные, в результате отложения жира, который заодно отложился не только в этих, но и во всех других местах, в том числе и там, где должна быть талия. Кто знает, как бы отреагировало сердце военного человека, глядя на подобную картину. Наверно, он полюбил бы этих старушек всех сразу. Возможно, он бросил бы свое инвалидное кресло и ринулся бы целовать эти манящие непростые коленки, вызывая бурю и восторг у танцующих и смотрящих. А может быть его сердце и не выдержало бы такого счастья и такого праздника любви. И кто знает, как бы все это отразилось на судьбе остальных героев – положительных (на негодяев уже вряд ли чем повлияешь).

Но генерал был в другом