Аэротаник - Евгений Гузеев

некоторым ожиданием, стала смотреть на Тома. Как только он чуть сдвинулся с места, она побежала дальше, но не прямо а как будто зигзагами (словно в нее целились из ружья) и смеясь (видно все-таки не целились).

– Что случилось, Джулия? Подождите меня.

Том побежал за генеральшей. При этом он вовсе не собирался поддерживать игру Джулии в догонялки (хорошо, что не в прятки). Просто устремился за ней, потому что, наверно, не хотел потерять ее где-нибудь в потемках из виду. А она все продолжала бежать, оглядываясь и смеясь, увлекая Тома в какие-то освещенные и темные проходы, коридоры и пустые помещения. Боже, куда она только резвой козочкой не забегала. А он – за ней.

Вот они уже и в машинном отделении. Это такое место, где огромные рычаги и шестеренки крутятся-вертятся, искрясь и гремя металлом. Там в жарких гигантских печах пылают дрова и уголь. Рабочие всех, наверно, рас и наций, чумазые, потные и измученные, бросают топливо в огонь. А рядом в белых кителях и галифе стоят усатые надсмотрщики. На ногах у них блестящие черные сапоги и головы увенчаны пробковыми шлемами, обшитыми белым сукном. И вообще они похожи даже на укротителей тигров, так как держат еще и хлысты в руках, подгоняя ими самых, на их взгляд, медлительных рабочих. Том и Джулия на определенном расстоянии друг от друга останавливаются и смотрят на эту картину, видимо забыв на некоторое время о любви, и даже мгновение устыдившись своих эгоистических плотских чувств. Но сердце, всего лишь один раз дрогнув по другому, чем любовь, поводу, заставляет их снова двинуться дальше.

Через минуту они уже пробегают через кухонные помещения, где стоит чад, пар над кастрюлями, слышится бульканье и шипение, запахи щекочут ноздри (по крайней мере ноздри Тома). Пробежав мимо работающих поварят и обежав туши висящих животных и птиц, они вылетают из кухни и попадают в библиотеку с множеством книг и даже с двумя читателями, страдающими бессонницей. Пробежали магазин с рулонами тканей на полках и всякой более мелкой всячиной. Бочком пронеслись, перекрестясь на ходу, через небольшую церковь, где в углах догорали последние свечи. Затем они прямиком попали в синематограф. Картину давали черно-белую и узкоэкранную. Ко всему прочему фильм был немой. Впрочем других в те времена еще не научились делать. Музыкой кинодраму обеспечивала вульгарная толстая дама-тапер с большим бюстом и широкоэкранным декольте. Яркой и жирной губной помадой были скрыты размеры и форма настоящих ее губ. В темноте, правда, все эти детали едва просматривались, лишь иногда. Она сидела за фортепьяно в чуть освещенном уголке зала с правой стороны от экрана и играла поочередно то правой рукой, то левой, а иногда и обеими руками одновременно. Когда освобождалась правая рука, пианистка успевала ею схватить стоящий на инструменте бокал с шампанским и делала глоток. Если же свободной становилась левая рука, то ею она брала с тарелки виноградинку, отрывая ее от грозди или отламывала от плитки кусочки шоколада и бросала себе в рот. А иногда она даже что-то пела, особенно когда обе руки были заняты, а рот свободен.

Том и Джулия только на минуточку остановились на некотором расстоянии друг от друга. Героиня фильма как раз сняла вуаль, и герой узнал в ней бывшую свою невесту, которою считал погибшей. Это был почти конец фильма, но наши герои не стали дожидаться включения электричества в зале, а двинулись дальше. Все так же впереди бежала (лидировала), романтично смеясь, Джулия, а Том серьезно ее догонял. Вдруг – все, коридор закончился тупиком. Там где-то в самом конце Джулия развернулась на ходу, замедлила бег, двигаясь уже спиной и стала с некоторой наигранной дерзостью смотреть в приближающиеся синие глаза (в том числе и в тот, что ненастоящий) своего преследователя – Тома. Наконец ее спина уперлась в полутемный тупик, но и там оказалась дверь, а на ней табличка – «Черный ящик».

Тут и Том подоспел. Он задыхался от этого марафона.

– Джулия, что случилось? Почему вы побежали? Я что-нибудь…

– Подождите, Том. Все в порядке. Не спрашивайте, а лучше… лучше поцелуйте меня и ни о чем не думайте. И не волнуйтесь ни о чем. Мы не в Америке и не в Европе, Том. Мы на небе, и я вдруг поняла, что здесь царствуют другие законы. Мы их еще не знаем, может быть нам предстоит их самим придумать и записать в толстые-толстые книги. А для начала нужно просто прислушиваться к тому, что говорит сердце, о чем оно стучит. Ой, как ваше сердце стучит… Вот видите…

– Да, мне надо бы чаще заниматься спортом…

Тут Джулия, вздохнув и со словами «Господи, причем здесь спорт…», схватила Тома за воротник и застыла в долгом поцелуе. Так, не отнимая своих плотных от прилива крови губ и все время пятясь, она спиной открыла дверь с надписью «Черный ящик». Туда же ввалился и обескровленный Том, не отрываясь от Джулии. Оба они оказались в довольно пустой комнате, 18 квадратных метров, с тремя маленькими иллюминаторами на верхней части противоположной по отношению к двери стене и горящей постоянно тусклой лампочкой по середине потолка. Все еще пятясь, они споткнулись о какой-то черный и продолговатый предмет, размером с небольшой гробик, и повалились на него. Жесткой была эта штука, вдобавок и узкой, но этим двум, по-своему одиноким, земным существам, столкнувшимся в небе, где царствуют неземные законы, это ложе казалось самой мягкой и широкой в их жизни тахтой с периной. Да какая там перина, еще мягче – это было просто белое небесное облако.

Глава 20

Не то, что во втором классе у гангстера Гастлера, лежащего на грубых неотесанных досках. Тот уже уснул, но кошмары его не покидали во сне. Да еще эти жесткие и неудобные нары, торчащие шляпки гвоздей и прочие неровности. Был бы у него алмаз в кармане, может быть эти недоструганные доски и ему показались бы тоже периной и даже облаком. А так… Вокруг храпели простые и неприхотливые, спящие нормальным человеческим сном пассажиры. В отличие от них, Гастлер (он же доктор – интеллигенция) подвывал и скрипел зубами, ворочался, как укушенный. Но не только жесткое и неудобное ложе было тому причиной. Гастлера мучили во сне кошмары. Ему снилось, что Джеймс насильно затащил его прямо на нос Аэротаника и водрузил там вместо статуи, привязав веревками так, что аэроплан стал напоминать испанскую каравеллу эпохи открытия Америки. При этом он напялил на голову Гастлера