Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс

– Я должна сказать тебе еще кое-что, и это будет тяжело и болезненно для тебя. – Хилл и адвокат переглянулись. – Мы утром сделали несколько срочных звонков. Ричард Уайт говорит, что именно ты предложила ему сексуальные отношения.

– Что? – Удивилась Хейзел.

– Он все отрицает.

– О чем вы говорите? – Возмутилась ее мать. – Как такое возможно?

– Откуда вы это взяли? – спросил отец. – Если я, конечно, могу поинтересоваться.

– Глава отдела образования уже знает, что произошло вчера… или, по крайней мере, знает, что случилось нечто из ряда вон выходящее. Уайт сказал своему заместителю, Хейзел, что ты погладила его по бедру. Что ты – это его слова, а не мои – «приставала» к нему. – Она изобразила пальцами кавычки и сочувственно закатила глаза.

– Бред какой-то, – Гас встал и принялся мерить шагами кабинет Николь.

– Он врет, – сказала Хейзел.

– Это классический пример культуры изнасилования, – заметила мать.

– Твоя мама права, – согласилась Хилл. – Хищник часто обращает обвинение против жертвы. Это такая игра на опережение, превентивная самозащита.

Хейзел ненавидела это слово – «жертва». Она не была жертвой. Ничего не произошло. С ней все в порядке.

– Мне очень жаль, Хейзел. Искренне, – президент обошла стол и опустилась рядом с ней на корточки. – Я это проходила. Не буквально, но вроде того. Мы сделаем все возможное, чтобы защитить тебя.

О боже. А вдруг люди поверят ему?

– Я не хочу, чтобы кто-то знал, что это была я. Разве им обязательно знать? Можно не называть меня по имени? Можно как-то все засекретить?

– Мы очень постараемся, – ответила президент Хилл. – Закон обязан защищать твою анонимность. Но история может выйти на свет. К сожалению…

– И это случится? – спросила Клэр.

– Твое имя, может, и не всплывет, но – рано или поздно, и, скорее всего, рано – люди в Ривербурге могут кое-что разнюхать.

Прекрасно, подумала Хейзел.

– Что мы можем сделать? – спросил отец.

– Гас, возьмите столько времени, сколько нужно вашей семье. Я предупрежу декана, чтобы у вас не было проблем. Хейзел, вот номер телефона психотерапевта из нашей службы психологической помощи. Она замечательная. Почему бы тебе не позвонить и не записаться на прием – тебе нужно все обсудить в безопасной конфиденциальной обстановке. – Президент ласково сжала руку Хейзел, давая понять, что встреча окончена. – Вот моя визитка. Там есть мой мобильный. Не стесняйся обращаться, если что. Я серьезно.

Клэр, Гас и Хейзел спустились по лестнице и остановились в фойе, устеленном коврами. Было восемь двадцать.

– Сам не рад, что говорю это, – сказал Гас, – но мне нужно подготовиться к уроку и прочесть лекцию. – Он проводил их к газону перед административным зданием, направляя к стоянке для преподавателей.

– Но Николь же сказала…

– Она не имела в виду, что я не должен преподавать.

– А что насчет Хейзел?

– Да, что насчет меня? – вставила Хейзел.

– Мне кажется, что возвращаться сегодня в школу – это безумие, – сказала мама. – Не так ли? Гас?

– Пожалуйста, выслушайте меня. Вы не можете запретить мне учиться. Это в буквальном смысле незаконно. Я иду туда не для того, чтобы тусоваться с ним. Я не собираюсь проводить с ним день. Он не мой новый парень. И, кстати, постарайся обходиться без слова «безумие». Это очень неуважительно по отношению к людям с психическими проблемами. Вроде всей нашей семьи.

– Хейзел, – обратился к дочери Гас, – можешь сделать мне одолжение и разговаривать чуть тише? Хотя бы пока не дойдем до машины? Я здесь, вообще-то, работаю.

– Не знаю. Может, ты и права, – сказала Клэр. – Может, все в порядке, надо пережить сегодняшний день, а там посмотрим. Не разговаривай с ним.

– И держи телефон при себе, – сказал отец. – Если он подойдет, снимай видео.

– Нам положено хранить телефоны в шкафчиках, – сообщила Хейзел, пристегиваясь на переднем сиденье.

– Ну, а я уверен, что директору школы положено не иметь сексуальных отношений со своими учениками, так что, если кого-нибудь возмутит твой телефон, пусть звонит мне. Хорошо? – Он закрыл ее дверь.

– Ты в порядке? – спросила мама, когда они сдали назад с парковки и поехали мимо ворот кампуса. – Ты точно хочешь туда возвращаться?

Она завозилась с ручкой, открывающей окно. Пока мама везла ее в школу, к неизвестному, но, вероятно, катастрофическому будущему, Хейзел ничего так сильно не хотела, как повернуть обратно домой и забраться под одеяло. Но она решила не позволять себе такой слабости. Если она останется дома хотя бы на один день, то застрянет там сперва на неделю, потом, незаметно для себя – на месяц, а дальше – на целый семестр. И пропустит весь выпускной класс. И заодно профукает всю жизнь.

– Можно прекратить об этом говорить? – попросила она.

Когда Хейзел сказала директору «нет», она думала, что на этом ее унижение закончится. И только сейчас она поняла, что все, возможно, только начинается.

Часть вторая. Официальное давление

11. Гаса отменяют

Гас держался буквально на честном слове. Ужасное, возмутительное поведение директора заставляло его страшно переживать за Хейзел и выматывало в ноль; прошлой ночью он практически не сомкнул глаз. И теперь нужно было от этого всего отстраниться.

Пришло время «американской деконструкции». Через полчаса ему предстояло читать лекцию в битком набитой аудитории. Клэр может сколько угодно возмущаться, что он решил вернуться к занятиям, но она-то свою работу бросила. А кто-то должен зарабатывать деньги.

Именно на первой лекции первого семестра ему нужно выложиться на все сто. Лекция – это шоу. Первая – как торжественное открытие. От него будут либо в восторге, либо в ужасе. Его репутация либо вознесется, либо рухнет. Короче, Гас обязан был блеснуть.

Прихватив в буфете студенческого центра стаканчик еле теплого кофе, Гас прошагал через внутренний двор, зашел в аудиторию, поздоровался с техником, который показал, как включить проектор и микрофон, и занял свое место за кафедрой.

В аудитории стояли длинные ряды сидений и висело три огромных зеленых доски. В положенное время подопечные Гаса заполнили помещение, расселись по местам и открыли залепленные наклейками ноутбуки, приготовившись прослушать лекцию, оправдывающую безбожно высокие суммы, которые их родители выплачивали за обучение.

– Приветствую вас на курсе американистики «Деконструкция Америки». Я – профессор Гас Блум. В этом семестре мы с вами будем рассматривать американскую культуру через призму телевизионных ситкомов.

Гас уже несколько лет не преподавал этот курс. В Роки-Крик, например, и он, и его коллеги-американисты обычно сваливали его на адъюнктов или приглашенных лекторов, или на соискателей из докторантуры. Настоящие профессора предпочитали дискуссионные курсы более высокого уровня,