Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс

а еще лучше – семинары в аспирантуре, которые позволяли и избегать интеллектуального застоя, и выступать кураторами дебатов, вместо того чтобы писать планы лекций и готовить слайды презентаций.

Первое вводное занятие – по привычной схеме Гаса – представляло собой акт соблазнения наукой. Он будто бы приглашал студентов перестать потреблять культуру исключительно как продукт и превратиться в культурных критиков. Нужно было распутывать практические задачи и раскрывать теоретические перспективы. Студентов ждало великое множество вопросов. Бескомпромиссная парадигма семьи. Восхваление обывательского традиционализма. Многокамерная съемка.

Поп-культура – в частности, телевидение – является отображением социума. Рассказчиком, пусть даже не вполне надежным. Кривым зеркалом. Темы, которые поднимались впервые и потом на миллионах телеэкранов по всей Америке, отображали тревоги нации, ее проблемы, ее коллективное бессознательное. Ее гештальт. Задача критика – интерпретировать сюжеты и персонажей, декорации, натуру и диалоги как общественные посылы в более широком смысле, расшифровывать скрытые в них сообщения точно так же, как психоаналитик расшифровывает сны. Он научит студентов соединять эти точки, чтобы они могли войти в круг избранных, которые не только смотрят, но также видят и понимают телевидение, воспринимая мир, в котором живут – и, соответственно, «американскую» культуру – в ее подлинном обличье.

В качестве некоего обряда интеллектуального посвящения Гас показывал, как изображения американских семей в ситкомах в разные десятилетия связывали со значительными культурными переменами, социальными подвижками – и страхами – своей эпохи. Со времен преподавания в Роки-Крик у него имелся десятилетней давности послайдовый план лекции на эту тему с нарезкой фрагментов из различных шоу. В идеальном мире он подготовил бы новую лекцию. Но сейчас был не идеальный мир. День начался суматошно: завтрак, прогулка с Пиклом, а затем – встреча в кабинете президента. Он чудом отыскал помятую распечатку своего старого конспекта, неизвестным образом оказавшуюся в кармане джинсовой куртки (довольно вонючей, довольно нелепой и поэтому редко носимой), найденной Клэр на барахолке, причем куртка оказалась в забытом мешке для стирки вместе с несколькими рубашками, подлежащими химчистке. После встречи с Хилл у Гаса имелось в запасе немного времени, чтобы заменить логотип Роки-Крик на логотип Колледжа.

Он открыл первый слайд.

– Сериал «Предоставьте это Биверу» выходил с 1957 по 1963 годы. Вот вам классическое изображение стереотипной «американской семьи». Белые, всем довольные представители среднего класса, отец-добытчик в костюме и с портфелем уходит в офис, а мама в красивом фартуке легко и радостно занимается двумя детьми и хозяйством. Мы обсуждаем этот сериал – кто-то с ностальгией, кто-то с презрением – как материал, представляющий собой нечто большее, чем собственно сюжет. Что он символизировал? И – что, вероятно, даже важнее – какие цели и эффект у него были?

Гас прошагал к правой стене аудитории, где в стороне от экрана висели доски для мела.

– Есть мнения? – спросил он. Последовала ожидаемая тишина. Как всегда в первый день занятий. Задачей Гаса было разогреть толпу.

– Все, что придет в голову, – предложил он. – Неправильных ответов быть не может.

– Традиции? – наконец подал голос парнишка с первого ряда. – Типа, семейные ценности и все такое?

– Да, – согласился Гас. – Что еще?

– Домохозяйки? – сказал кто-то.

– Совершенно верно – причем совсем не такие, каких мы сегодня видим по телевизору.

– Патриархат!

– Отлично! – сказал Гас, записывая слово на доске.

– Гетеронормативную семью.

– В точку.

– Капитализм?

– Истинно так! – подтвердил Гас, снова записывая. Он был приятно удивлен. Первое занятие – и такие классные ответы. Умные студенты ему достались.

Он запустил нарезку из «Оставьте это Биверу» и долго распространялся о том, как идеализированное изображение семьи помогало снизить тревогу в обществе после Второй мировой и во время Холодной войны, косвенно повествуя о росте пригородных жилых массивов и «бегстве белых»[18] из городских центров.

Все шло хорошо. Гас снова был на коне. Он нащупал твердую почву. Дальше шла очередь семидесятых.

– Перейдем к Арчи Банкеру. В 1971 на экраны выходит ситком «Все в семье». Мы оказываемся в чьей-то гостиной в Квинсе, Нью-Йорк. Белый мужчина с сигарой сидит в мягком кресле с откидной спинкой и плюется расистскими заявлениями. Так?

Пара более продвинутых студентов кивнули. Остальная молодежь, как Гас догадывался, прежде не слыхали об Арчи Банкере.

Показав ролик и объяснив сеттинг сериала, Гас добавил, что по общему представлению это шоу было посвящено смене поколений и связанной с ней напряженностью. Но его идея была также инновационной: вопрос расизма поднимался именно с точки зрения белых граждан, через историю всех подобных Арчи Банкеров, которые чувствовали, что, условно говоря, безнадежно отстали от поезда. Гас рассказал, что позже, в течение семестра, они разберут, как в шестидесятых протест белых против движения за гражданские права предопределил расцвет современного ультраправого экстремизма.

Постепенно подбираясь к более родному телевидению конца двадцатого века, Гас, хлебнув из стаканчика остатки кофе, глянул в свои сумбурные конспекты. Теперь нужно было подвести студентов к временам его собственной молодости – к восьмидесятым.

На экране появились Клифф и Клара Хакстейбл.

Господь. Он что, оставил в лекции упоминание Косби[19]? Вот она, забывчивость. Если бы у него накануне было больше времени, чтобы как полагается просмотреть конспекты, он бы, наверное, убрал Косби. Он поколебался и решил было пропустить часть про Билла Косби – но немедленно отказался от этой идеи. В конце концов, если вымарывать из учебного процесса всех плохих парней, то ему в итоге и преподавать будет нечего, и рассказывать не о ком.

– «Шоу Косби», – начал Гас, стараясь придать своему тону хладнокровия, – шло с восемьдесят четвертого по девяносто второй и во многом сформировало американское представление о крупных городах, показывая с новой точки зрения нью-йоркский Бруклин, а вместе с ним – и другие города Америки как дружественные к семейному укладу. Что еще важнее – американской аудитории впервые представили долго упускаемую из виду чернокожую интеллигентную семью. А также – после Мэри Тайлер Мур – равный брак. Клэр – юрист, а Клифф – более-менее вовлеченный отец и акушер-гинеколог, причем приемный кабинет оборудован у него прямо в подвальном помещении дома.

Хотя большинство студентов, казалось, даже не заметили (или не обратили внимания), как Гас свернул не туда, по аудитории прокатился явный гул неодобрения.

– Я знаю, что вы сейчас думаете, – импровизировал он, подавляя растущий приступ паники. – Косби, каким мы его знаем сегодня, – злодей, а не семьянин и уж тем более не герой. И воспринимать эти реалии довольно сложно, согласен, потому что Косби играл отчасти самого себя.

Факт был в том, что Косби стал культурным символом XX века, первым чернокожим актером, исполнявшим главную