Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс

Ну вот была у нее подружка. Хотя как «подружка» – скорее, знакомая. (Они не общались с тех пор, как Хейзел переехала в Мэн.) В реальной жизни Майя была реально крутой: умной, общественно сознательной, спортом занималась. Харизматичная, смешная девчонка – и очень симпатичная к тому же. Но ее внешность являлась далеко не первым пунктом в списке того, в чем Майя была крута. Это понимали все, кто ее знал. Тогда почему аккаунт Майи в Инстаграме[24] представлял собой нескончаемый поток ее фото в кроп-топе, селфи в зеркале, полураздетой Майи с прямым светом и кучей фильтров? И комментарии – от них Хейзел буквально хотелось уйти в монастырь. Потому что 100 процентов комментариев говорили, насколько Майя желанна и вообще огонь. Крутая, горячая, бомба, пушка, красотка, ты лучшая из лучших. Фу. Хейзел решила, что она не для того живет на этом свете, чтобы ежедневно производить бесплатные рулоны фотообоев для любителей горячих девочек.

В начале лета Хейзел договорилась с родителями: если она продолжит держаться подальше от социальных сетей и поможет присматривать за Вульфом, они купят ей любые книги, какие она захочет, в независимом книжном магазине – в любой момент. Кроме того, ей выделялся скромный ежемесячный бюджет на походы по барахолкам. Она не злоупотребляла этим договором. Она не была монстром. Ходила в библиотеку. Но если ей очень чего-то хотелось, она просила – и родители давали.

С тех пор как она научилась читать, книги стали для нее важной частью жизни. Она была той самой странной второклассницей, которую отправляли в отдел для пятого класса за «подходящей» книгой. Не только потому, что чтение было побегом от реальности (хотя она всегда была рада сделать перерыв от своих тревог и забот, связанных с тем, чтобы быть Хейзел Гринберг Блум). Со временем другие дети догоняли ее по уровню чтения, и она подстраивалась под их социальные нормы. Но, несмотря на друзей, кружки после школы, сидение допоздна над задачами, эссе и докладами она все равно находила время для чтения. Не потому, что была святошей или гением. Нет. Просто мир хорошей книги казался более реальным, чем ее «реальная» жизнь. Более сложным, объемным, как будто в нем заключался особый смысл. Как будто он что-то значил. И это было больше, чем девяносто пять процентов ее фактического существования.

Наступил четверг – третий день школы.

Старшая школа Ривербурга находилась на Бруклин-авеню – эту иронию, как была уверена Хейзел, понимала только она одна из примерно пятитысячной толпы учеников. Как дети, которым дали имя Бруклин, но ни разу не свозили в Нью-Йорк. Низкое здание школы располагалось менее чем в миле от их дома – пятнадцать минут пешком или три минуты на машине от Пайн-стрит, а для Хейзел – быстрая поездка на велосипеде. Маршрут был в основном ровным, кроме крутого подъема в конце. К вершине Хейзел уже обливалась потом.

Едва она вошла в здание через двустворчатые двери, как ее накрыл приступ паранойи. Ее не покидало ощущение, что все вокруг на нее поглядывают, причем не особо стесняясь. Не было ли это связано с провальной лекцией ее отца про Косби, о которой он рассказывал семье за ужином? Впрочем, Хейзел сомневалась, что ученики старшей школы Ривербурга следят за новостями Колледжа, или интересуются ее отцом, и тем более – Биллом Косби. Может, дело в том, что она новенькая? Загадочная ученица, которую перевели из другой школы, – это же вечное киношное клише. Или все потому, что она из Нью-Йорка? Но нет – с каждым днем она становилась на день менее чужой. Так какие еще варианты, кроме очевидного?

Успокойся, сказала она себе.

На перемене Хейзел сверилась с расписанием. Здание было гораздо больше, чем ее предыдущая школа, хотя учеников туда ходило меньше. Она немного заблудилась, шла по пустому коридору, пытаясь найти научное крыло, опаздывала, стараясь сориентироваться в незнакомых коридорах, – и вдруг увидела его.

Уайт. Он шел по коридору так, будто одновременно был мэром, всеми любимым учителем и лучшим в мире папочкой. Все происходило как при замедленной съемке, будто ее сносило на шоссе во время снежной бури, и она упорно съезжала к разделительной полосе.

Он заметил ее. Она заметила, что он заметил ее. И невольно остановилась на месте. Она не могла идти. Не могла говорить. Не могла даже думать. Хейзел хотелось закричать, позвать на помощь или выбежать из здания – но все эти варианты казались невозможными, поскольку сейчас ее эмоциональный паралич превратился в физический.

– Хейзел, – сказал директор, кивнув в ее сторону и шагая дальше, словно между ними ничего не произошло. Как будто то, что он сказал и сделал с ней в своем кабинете, было пустяком, как будто она сама – пустяк, как будто не было ничего необычного, в чем стоило бы признаться или покаяться. Как будто он простой директор, она – новенькая, и ей должно льстить, что он знает ее имя.

Для Уайта она – ничто. Наверняка он уже нашел другую девочку на ее место.

Хейзел уставилась в пустоту лежащего перед ней длинного коридора. А потом, ощущая себя никчемной трусихой, продолжила путь в класс.

Хейзел была не из тех, кто пропускает занятия без уважительной причины вроде подъема температуры. Утром в пятницу, в четвертый учебный день, она ехала на велосипеде к школе. На раме, в держателе для воды, торчал термос с холодным кофе, а в кармане лежала половина плитки темного шоколада. Ей более-менее удалось собраться в кучу – во всяком случае, хотя бы попытаться. Она надела высокие армейские ботинки, обрезанные джинсовые шорты, простую белую футболку и повязала вокруг талии рубашку, хотя на улице было плюс двадцать пять. Оставался всего день до выходных.

Хейзел терпела долгие минуты и еще более долгие уроки (а также не менее долгие спазмы в животе – беда не приходит одна, как обычно). Никто с ней особо не разговаривал. Да и она ни с кем не общалась. Таким образом Хейзел решила отделаться от своей сомнительной привычки проявлять чрезмерную активность в классе. На уроке экологии учитель объявил, что первое занятие клуба дикой природы отменилось, поскольку куратор, мистер Уайт, «заболел». Это было хорошо? Или плохо? Хейзел попыталась проанализировать ситуацию, и она явно не казалась штатной. Он – директор, а учебный год только четыре дня как начался.

Она кое-как высидела лекцию о том, насколько глобальное потепление грозится крушением всей планеты и