Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс

Дожить до конца дня не представлялось возможным. Но и пропустить последний урок она тоже не могла. Внезапно хлынул проливной дождь. Хейзел прикидывала, не отправиться ли домой к маме, или пойти в медпункт попросить таблетку от головной боли и вздремнуть, или написать папе, чтобы он позвонил в ту школу-интернат. Вместо этого она ближайшие сорок с лишним минут торчала в медиацентре, забившись в угол под кондиционером, – читала книжку, молча заливаясь слезами и заталкивая в рот кусочки шоколада.

Вот-вот должен был прозвенеть звонок, и вдруг к ней подошла какая-то девушка, проигнорировав невидимую границу с подразумевающейся табличкой «Силовое поле! Проход запрещен!»

– Мы с тобой вместе ходим на английский. И на статистику. Меня зовут Эйприл. У тебя… все в порядке? – Ростом девушка была ниже Хейзел, носила прикольные темные очки, а на плече у нее болтался рюкзак со множеством термонаклеек, пуговиц и булавок.

– А что? В смысле – ну да, в порядке. Абсолютно, – ответила Хейзел, вытирая щеки.

– Уверена? Я к тебе в душу не лезу, ничего такого, но… Я тебя видела на днях. В туалете, кажется. После того, как Уайт тебя вызвал.

– Так, и? – сказала Хейзел, собирая вещи и взглянув на часы. Теперь за ней еще и в туалете подсматривают. Отлично. Вот вам и маленький городок.

– Хейзел, – продолжила Эйприл. – Если вдруг захочешь поговорить – знай, ты не одна такая. Он конченый.

– В класс пора, – сказала Хейзел. Она толком не понимала, как реагировать на участие Эйприл. Да уж, Уайт определенно конченый. И Эйприл вроде казалась приятной – как будто вокруг нее витал энергичный шар света. Конечно, Хейзел не помешал бы друг в Ривербурге. Но записаться в клуб жертв Дика Уайта – нет уж, не так она себе представляла нормальное времяпровождение.

Едва они с Эйприл переступили порог, как в классе литературы стих гомон и в помещении повисла драматическая тишина. На парте капитана группы дебатов Алекса Эндрюса лежала развернутая газета Riverburg Record, местное ежедневное издание, посвященное быту Мэна и его обитателей, а вокруг парты толпилось с полдюжины учеников вместе с мистером Миллером.

Хейзел увидела газету и сразу все поняла. Похоже, история всплыла на поверхность.

– Хейзел. Привет, – выдавил Алекс. Откуда он вообще знает, как ее зовут? (Его имя она знала, потому что еще летом изучила список активистов и отличников.)

Видимо, Алекс все-таки был в курсе, что Уайт к ней подкатывал. И что она на него нажаловалась. Она отчасти ожидала подобного и потому заранее приготовилась к неоднозначным взглядам и перешептываниям за спиной, поскольку весь класс видел, как она идет в директорский кабинет. Но статья в газете – это в сто раз хуже. Президент Хилл обещала защищать ее анонимность, хотя бы по мере возможности. Было такое? Хейзел и не надеялась, что эта анонимность продержится долго, но семьдесят два часа – это все-таки как-то маловато. Или она просто параноит? Миллер вернулся за свой стол, прокашлялся и приготовился говорить. Хейзел оцепенела – во второй раз за два дня.

Кто-то аккуратно потянул ее за рубашку – это была Эйприл, она все еще стояла рядом. И как бы Хейзел ни хотелось просто рухнуть в объятия этой незнакомой девчонки или взять ее за руку и смотаться отсюда куда подальше, она просто отмахнулась от нее.

Вот что теперь делать?

Одно было ясно: она не намерена спокойно сидеть и слушать, пока остальные анализируют статью, как будто это предмет обсуждения на уроке литературы. И также она не собирается дожидаться, пока остальные ученики ее идентифицируют. Или, например, забьют камнями на центральной площади.

Она прилежно училась в девятом классе. Она читала «Лотерею»[25]. Она сейчас казалась себе Эстер Принн из романа Натаниэля Готорна[26] с вышитой алой буквой «А» на груди. И она больше не могла этого выносить. Да, она рискнет получить от мистера Миллера выговор за прогул. Выбегая из класса и уговаривая себя не смотреть, Хейзел все же мельком глянула на газетный заголовок: Полиция и школьный совет расследуют действия директора старшей школы Ривербурга.

Дождь перестал, снова выглянуло солнце. Нет уж, читать саму статью она не станет ни в коем случае. Надо убираться отсюда. Прочь из класса, из школы, из города. Хейзел выкатила велосипед и поехала. Она промчалась мимо речушки с утками, мимо Колледжа и двинулась дальше по проселочной дороге, мимо стоящих на приличном расстоянии друг от друга домов.

Она остановилась попить, но бутылка была пуста. Собралась было достать телефон и прочитать ту статью, но села обратно в седло. В голове царил бардак, однако ноги вполне могли крутить педали. Ее одежда испачкалась. Хейзел проехала какую-то ферму, потом еще одну. Приблизившись к третьей ферме и увидев присобаченный к амбару транспарант с написанным от руки бредовым политическим посланием, она осознала очевидное: идти было некуда. Некуда! Все, положение безвыходное. Она – городская девчонка без водительских прав (не говоря уж о машине).

И вот тут она разозлилась. Вот тут ей захотелось его убить. Ну ладно, не убить. Хейзел необходимо было что-то предпринять – хоть что-нибудь. Действовать. Свергнуть Уайта. Но она слишком боялась последствий. Допустим, дело пойдет дальше – и что, в таком случае, маячит впереди? Полиция? Парочка детективов-грубиянов из Мэна? Прокурор прямиком из Портленда? Судебное разбирательство в выпускном классе? Уайт в наручниках? Свидетельские показания? Неизбежная ответная реакция? Миллионы осатаневших мальчиков с Реддита вроде Алекса Эндрюса? Все это казалось гораздо ужаснее, чем возможная альтернатива: молчать. Ничего не делать.

На краю города она затормозила, развернулась и уронила велосипед на землю.

Безнадежно. Она – безнадежна. Выхода нет. Можно было хоть целый год ехать на велосипеде, и это ничего не изменило бы.

Вся грязная и умирающая от жажды, она была готова разреветься и позвонить родителям, чтобы они ее забрали. Она бы так и сделала, если бы не так сильно их ненавидела. За то, что убедили ее, что переезд в последний учебный год – это отнюдь не самое худшее, что ей предлагали в жизни.

Хейзел сожалела буквально обо всем, что с ней произошло, – о каждом решении, которое она приняла, о каждом долбаном слове, вылетевшем из ее рта с того самого дня, когда они только въехали в этот долбаный штат. Она грызла и себя, конечно, но в основном винила во всем родителей.