СОЛИС - Паола Мендоса

— Э-э, нет! — офицер хватает меня чуть ниже рёбер и швыряет обратно. — Привыкай. Или как хочешь. По-любому, твоё место теперь здесь, — затем он кричит: — Новенькая! — и оставляет меня там.

Слышу, как он застёгивает клапан палатки, а затем начинает болтать и ржать с теми, кто там снаружи.

Это место за гранью ужаса. На целом ряду металлических складных стульев сидят заключённые. Они стонут, трясутся, баюкают обмякших детей или свисающие конечности у себя на коленях. Один мужчина выплёвывает собственное лёгкое в бумажный пакет. В каждом углу — камеры наблюдения, и ни единого окна или вентиляционного отверстия. Через некоторое время за стойкой открывается ещё один клапан палатки, и оттуда выходит женщина-офицер СД. Опять же, сквозь маску, закрывающую всё лицо, я вижу только её глаза, но почти уверена, что это женщина, как только она начинает говорить.

— Ты Салливан? — рявкает она на меня. — Пошли! С этим всё ясно.

"Этот" — это больной в соседней комнате. Теперь это труп на металлическом столе, раздутый от голода, со огромным количеством зияющих ран, которые невозможно зашить. Рядом на столе лежат хирургические инструменты, а грязный пол залит кровью. Не успеваю выбежать оттуда — меня рвёт раньше.

— Фу! — восклицает офицер. — Серьёзно? Вытри за собой и отнеси на задний двор. У меня нет на это времени.

Она исчезает за другим пологом палатки, а мне вручают мне серую швабру. Ни воды, ни мыла — только швабру. Когда я заканчиваю размазывать свою рвоту по полу, другой офицер — тоже в одежде с головы до ног, видны только его глаза, так что понятия не имею, человек это или робот, если уж на то пошло, — берётся за один конец каталки и жестом показывает мне взяться за другой. Мы выкатываем труп из палатки наружу, где располагается яма размером с грузовик. Я почти уверена, что оттуда торчит чья-то рука, но специально не подхожу ближе, чтобы не выяснять, права ли я. Офицер на другом конце каталки опрокидывает металлическую поверхность, и труп, которое мы только что выкатили, соскальзывает в яму. Я вздрагиваю, слыша, как кости глухо стучат друг о друга и о камень.

Затем в проёме палатки снова появляется женщина-заведующая.

— Хватит слоняться, давай работай. Вылей вёдра в главной палате.

Она указывает на другую часть палатки. Когда я вхожу, глаза начинают слезиться от отвратительного запаха. Там два ряда коек и единственная лампочка, висящая над ними. Между койками стоят вёдра, полные всевозможных человеческих отходов. Люди растянулись на тонких, как бумага, матрасах, на полу, в углах. Они стонут и рыдают, просят лекарств или воды. Никогда не видела подобных человеческих страданий и не осмеливаюсь задерживать на чём-то взгляд. Но всё же не могу не видеть: вот невысокий мужчина, кожа которого сплошь покрыта сочащимися язвами; вот женщина мечется, как рыба, вытащенная из воды; вот намокшие простыни, впалые щёки и тела, которые так близки к смерти, что я понятия не имею, что ещё удерживает их на Земле. Если они живы, то это жестоко само по себе.

Стараюсь просто сосредоточиться на текущей задаче, но как только добираюсь до первого ведра, меня снова тошнит. Я не протяну так целый день. Я настолько ослабла от приступов тошноты, что вынуждена остановиться и спрятать голову между колен, чтобы восстановить дыхание. Наверное, это выглядит так, будто я молюсь или что-то в этом роде, потому что кто-то шепчет мне:

— Да, пожалуйста, помолись и за меня.

А затем раздаются и другие просьбы:

— Прочти "Отче наш"!

— Псалом 23!

У меня такое чувство, словно эти полумёртвые люди используют меня как горячую линию для молитв и передают свои последние просьбы. Не знаю, что делать. Хочется прояснить, что у меня нет прямой связи ни с Иисусом, ни с Аллахом, ни с кем-либо ещё. Я не в состоянии спасти даже себя! Хуже всего видеть тех, кто лежит на койках и пытается открыть рты, чтобы попросить меня прочесть какую-нибудь молитву, но не способны сами произнести ни слова. Их голоса — просто хриплое бульканье, а лица обожжены или шелушатся. Я не способна им помочь. Я не способна помочь никому из них.

Одна женщина размахивает руками и делает мне знак подойти ближе. У неё на лице огромные волдыри, а губы так распухли, что, кажется, вот-вот лопнут. Последнее, что хочется, это стоять рядом с ней.

— Пожалуйста! Всего минуту. Пожалуйста!

Я придвигаюсь чуть ближе, чтобы она перестала кричать.

— Да?

— Скажи Та-рику, что всё в поорядке, — говорит она.

— Рассказать Та… кому?

— Та...рику, — повторяет она. — Тарик.

— Хорошо, — говорю я и киваю.

Она хватает меня за запястье. Её рука похожа на шарик с горячей водой; её лицо так близко к моему, что я вижу полоски инфекции, расползающиеся под её влажной кожей.

— Скажи… ему, — требует она.

— Да, я передам ему. Обещаю.

Конечно, это полная ложь. Тарик или Тарек, вероятно, тоже уже мёртв, или, по крайней мере, этого хочет. Покрытая волдырями женщина разжимает руку и падает обратно на голый матрас.

— Тарик, Тарик… — продолжает бормотать она, пока я ухожу.

— Закончила? — женщина-офицер из СД снова возвращается, стаскивает толстые резиновые перчатки и бросает их на землю. — Пойдём, пристегнём одну.

— Пристегнуть?

Она ведёт меня в операционную, где на каталке лежит другая пациентка. Это женщина, которая получила сильные ожоги и не может лежать спокойно. Её лицо так обуглилось, что она не может даже открыть рот. Она ворочается, будто пытается пробиться на свободу. Офицер СД протягивает мне толстые матерчатые ремни, чтобы я привязала пациентку к столу, но каждый раз, когда я пытаюсь, та визжит, поэтому я не затягиваю ремни. Надеюсь, я выгляжу достаточно грозно, чтобы своим взглядом удержать её на месте. Тем временем офицер достаёт какой-то отвратительного вида инструмент, возможно, щипцы, и я зажмуриваюсь. И всё же я слышу, как она сдирает с пациентки обожжённую кожу. Не представляю, какая боль пронизывает ей кости, и тоже начинаю дрожать. Никогда не думала, что может быть так больно чувствовать чужие страдания. Дрожь и корчи, глубокие, мучительные стоны — это слишком. Пациентка, видимо, понимает, что не крепко привязана к столу, выпрыгивает и будто расплавляется на земле.

— Ты что, специально это сделала?! — офицер-заведующая хлопает меня по голове. Затем она бросается к пациентке и снова водружает её на стол.

— Это твой последний шанс! — предупреждает меня офицер.

— Но... я не могу, — хнычу я. — Я просто... не могу.

Вот и всё. Офицеру надоело со мной нянчиться. Даже не удостоив меня взглядом,