СОЛИС - Паола Мендоса

равновесие, он убирает от меня руки и отступает назад к своим приятелям из СД. Потом он тоже складывает руки на груди и откашливается, видимо, чтобы показать, что держит ситуацию под контролем.

— Послушай, я с тобой по-хорошему. Но ты всё очень усложняешь, Джесс, — говорит он.

— Мне жаль это слышать, Ник.

Он быстро моргает — не ожидал такой дерзости. Честно говоря, я тоже. Но мне уже нечего терять. Жгучая боль разливается по всему телу. Чувствую, как левая щека раздувается до размеров грейпфрута. Что-то стекает у меня по штанине брюк. Уверена, что представляю собой отвратное зрелище, но мне уже всё равно. Я делаю всё возможное, чтобы выпрямиться и стереть кровь и сопли с лица, чтобы смотреть на Ника прямо. И поэтому ему тоже придётся смотреть на меня, на моё опухшее, покрытое синяками, избитое тело.

Это у нас такая старая игра в гляделки. Мы устраивали её каждое утро за кукурузными хлопьями или когда мама говорила, что кому-то из нас надо вынести мусор. Только на этот раз за спиной Ника небольшой отряд вооружённых до зубов офицеров — море сероты, готовой атаковать по его команде. Один из парней даже делает шаг вперёд с поднятым АК-87, но Ник протягивает руку и останавливает его:

— Не надо. Она того не стоит.

Он выдавливает из себя смешок отвращения. Его приятели фыркают, бормоча обо всех тех жестокостях, которые проделали бы со мной, будь я одной из их сестёр.

— Знаю, знаю, — говорит им Ник. — По большому счёту, я сохраняю ей жизнь только из-за мамы. Думаю, её бы слегка расстроило, если бы ей на Рождество прислали пакет с трупом дочери. С другой стороны, кто знает? Может быть, это принесло бы ей облегчение, — он склоняет голову набок. — Что скажешь, которая в процессе?

Когда я не отвечаю, он набрасывается на меня и дёргает за волосы. Это так по-детски, но всё равно больно. Каждый дюйм тела болит.

— Ничтожество, — произносит Ник. — Возвращайся к работе, ты, кусок дерьма.

Он поворачивается, чтобы уйти, но затем останавливается ради последнего заявления.

— И ещё, Джесс, — говорит он, — если услышу ещё какие-нибудь жалобы на то, что моя младшая сестра отказывается работать, один из них с тобой разберётся, — он кивает на СД-шника, который только что наставил на меня автомат. — Которая в процессе.

Глазки Ника прищуриваются — он смеётся, настолько доволен своей шуткой.

* * *

Не представляю, как мне пережить остаток дня. Левый глаз ничего не видит, ребро точно сломано, а эта роба, похожая на мешок, что на мне, пропитана кровью. Но, видимо, я ещё достаточно жива, чтобы быть чем-то полезной женщине-офицеру, отвечающей за эту "медицинскую палатку". После того, как Ник с компанией уходят, она даёт мне около 3 минут, чтобы отдышаться и выплюнуть грязь изо рта. Затем она заставляет меня вернуться к работе: привязывать пациентов для "процедур" и вытаскивать тех, кто не выжил, в яму с трупами снаружи.

В какой-то момент я смотрю на эту яму — и всё расплывается перед глазами. Я мотаю головой, пытаясь удержать воздух, но он ускользает у меня из пальцев. Через несколько минут я просыпаюсь на земле, глядя в небо цвета тины. Надо встать, прежде чем офицер СД или беспилотник увидит меня здесь, но я так устала, что не могу понять, как это сделать. Конечности словно залили цементом.

— Вот она!

Выходит какой-то другой зверь в одежде СД, стягивает с трупа ботинок и швыряет в меня. Он попадает мне в грудь, и я невольно стону. Офицер ржёт.

— Тупая овца, — говорит он. — Ты же знаешь, что тебя так просто не пристрелят. Придётся потрудиться, если хочешь умереть.

До этого момента я никогда не задумывалась о том, насколько жестокими могут быть люди. Это ужасно, но это правда. Я лежу на земле, покрытая кровью, рвотой и, вероятно, трупной кожей, а тело кажется разбитым в тысяче мест. И всё же этот человек, стоящий надо мной — нависающий надо мной в серой униформе, из-за которой он почему-то лучше меня и всех присутствующих, — может сказать, когда мне умереть?

Я даже не представляю, как ответить. Мозг словно зажат в пульсирующем шлеме боли. Офицер плюёт и оставляет меня лежать до вечерней переклички. Выходит кто-то ещё в форме СД — теперь они для меня все на одно лицо. На меня орут, чтобы я шла в столовую ужинать и возвращалась сюда завтра в лучшей форме.

Не могу поверить, что мне и завтра предстоит провести целый день.

Я кое-как поднимаюсь и, пошатываясь, бреду к палатке, из которой пахнет едой. Но у входа выстроилась длинная очередь измученных голодом заключённых, и вряд ли я смогу так долго стоять. Итак, я возвращаюсь в клетку, которую теперь называю домом. Или адом. Наверное, оба слова одинаково верны. Не знаю, куда ещё пойти, где ещё побыть. До меня постепенно доходит, что это не временно. Никто не вытащит меня отсюда. Никто даже не ждёт увидеть меня в живых.

У меня никого нет. Точка.

Когда я вспоминаю, как мама стояла под навесом с Гэвином, когда я направлялась в учебку. Помню лишь облако дыма от сигарет и насмешку на их лицах. Они возмутятся и рассердятся, когда узнают, что я сделала, чтобы попасть сюда. Они ни за что не примут меня назад.

Да и не очень хочется.

Рания

Вечером в столовой Иза спрашивает меня, когда будет представление. Прежде чем я успеваю ответить, Кенна говорит:

— Сегодня вечером! Через час! Не опаздывай!

Иза улыбается так широко, что у меня болят щёки при одном взгляде на неё.

Изу перевели в нашу клетку несколько месяцев назад. Она была крошечной, с вьющимися тёмными косами и родинкой в форме сердечка у левого уха. Кажется, она из Эквадора. Иза всегда спала на металлическом лежаке рядом со мной, и когда я спросила её, сколько ей лет, она показала 6 пальцев. Её и других маленьких детей заставляют убирать казармы офицеров СД в течение дня, что, по моему мнению, не так жестоко, нежели посылать их в шахты. Но ночью они всё равно возвращаются в клетки уставшие и голодные.

У Изы здесь ни матери, ни других взрослых, присматривающих за ней. Не знаю, привезли ли её сюда одну или те, кто присматривал за ней, погибли. Мне хотелось сказать ей, что я тоже сирота. Что от этого больнее всего на свете независимо от того, сколько тебе лет