СОЛИС - Паола Мендоса

сил сдерживалась, чтобы никто из офицеров СД не увидел, как она почти выплёвывает свои лёгкие. И я знаю, что ей также не хочется пугать кого-либо из детей. Но ясно, что эти приступы становятся всё сильнее. Ненавижу звуки, которые она издаёт, — непрекращающийся гортанный лай.

— Начинай ты, а мы подхватим, — говорю я Изе.

Мне хочется, чтобы та перестала пялиться на Кенну.

— Всё, начинаем! — объявляет Иза.

Она встаёт посреди клетки и откашливается, чтобы привлечь всеобщее внимание. Конечно, это легче сказать, чем сделать, поскольку многим из нас больно или просто нужно прилечь. Но я горжусь тем, как Иза держится и ждёт, пока другие обратят на неё внимание.

Лилиана громко хлопает в ладоши, подавая сигнал к началу:

— Давайте немного повеселимся! Иза, начинай представление!

— Ладно! Я буду первой. Мы прочитаем стихи, которые сочинили в школе с сеньоритой Ранией и сеньоритой Кенной. Готовы?

Когда мы все отвечаем "да", она так волнуется, что, кажется, готова провалиться под землю. Затем она громко говорит:

— И-З-А. Меня зовут Иза. Чур не коверкать. Мне нравится веселиться и петь. Я хорошая девочка. Я послушная. Меня зовут Иза. Я не дура.

В конце она слегка покачивает бёдрами, чтобы показать, что закончила, и все в клетке бурно аплодируют. Иза кланяется.

Эстебан выходит следующим. Он криво рисует на земле букву "Э".

— Меня зовут Эстебан, — объявляет он. — Э-С-Т-Е-Б-А-Н. Я хорошо играю в футбол и прыгаю. Когда-нибудь я вернусь в Чили и буду есть много сыра. Эстебан.

— Эстебан! — повторяют дети.

Затем очередь Миши. Я чувствую, как у меня по рукам и ногам бегут мурашки. Я знаю, что она дико волнуется, и просто хочу, чтобы она гордилась собой, даже если будет просто стоять как статуя.

— Миши! — кричит она. — Это я!

— Миши! — хором кричат дети.

Миши так счастлива, что начинает подпрыгивать. Ещё несколько детей читают свои стихи. Один даже немного потанцевал. И в конце Иза встаёт и говорит:

— Спасибо, спасибо! Надеемся, что вам понравилось наше представление. Мы долго готовились и будем продолжать учиться. Огромное спасибо сеньорите Рании и сеньорите Кенне!

Дети снова топают ногами и хлопают. Многие взрослые тоже аплодируют. Кенна тянется к моей руке и сжимает её, шепча мне на ухо:

— Хочу поблагодарить Академию...

Чувствую, как лицо и шея покрываются краской, но я так благодарна за то, что могу смеяться, а не плакать. Затем к нам подбегает Иза и дарит нам с Кенной браслеты, которые, должно быть, сплела своими руками из шнурков.

— Это от всех нас, — объявляет она.

— Спасибо, — говорю я. — Очень красиво.

Браслет коричневато-серый, перевязанный какой-то ниткой, но я очень его ценю. Наверное, это самый дорогой для меня подарок.

Кенна наклоняется и целует меня рядом с ухом. Чувствую, как слёзы наворачиваются на глаза, потому что всего этого так много одновременно. Перед нами так много тёплых, ожидающих лиц — некоторые обожжены и покрыты шрамами, некоторые уже на пороге смерти. Все мы — подопытные в каком-то жестоком эксперименте над человеком. И всё же этот момент — самое близкое к радости чувство, которое я испытывала за столь долгое время. Оно кажется чистым и неприкосновенным, как одинокая травинка, поднимающаяся в пустыне.

— Теперь помолимся? — предлагает Лилиана.

Она протягивает руку, и Иза берёт её. Затем Миши берёт руку Изы и машет маме, приглашая присоединиться. Один за другим мы встаём в привычный круг. Лилиана читает свою любимую молитву, а мы повторяем за ней. Большинство из нас уже знает слова. Затем незнакомая женщина предлагает спеть на креольском. Песня вырывается у неё из груди, и все мы смахиваем слёзы. А затем Лилиана начинает перечислять всех тех из нашей клетки, кого мы потеряли — либо на жатве, либо из-за работ в шахте, голода и едкой пыли, которая медленно убивает всех нас.

Каждый из нас называет имена. Иногда наши голоса накладываются друг на друга; иногда в голосе слышится горечь, которая громче любых слов. Когда я называю имена родителей, Кенна гладит меня по спине. Затем она перечисляет свою мать, отца и двух пропавших братьев, и я прижимаюсь щекой к её плечу, пытаясь хоть немного смягчить её боль. Но её снова одолевает приступ кашля, и она выходит из круга, чтобы отдышаться.

— А как насчёт молитвы за страдающих? — спрашивает Иза.

Лилиана прижимает руку к сердцу.

— Да, — говорит Лилиана. — Обязательно. Ты хочешь что-то сказать?

Иза накручивает несколько прядей волос себе на палец и смотрит в землю, внезапно снова чувствуя неловкость и застенчивость. С ней такое было всегда до того, как мы открыли свою школу.

— Я хочу, чтобы сеньорита Кенна перестала кашлять.

— Я в порядке! — хрипит Кенна.

— Да, да, — говорит Лилиана. — Давайте исцелим нашу дорогую Кенну своим дыханием, — она делает паузу, чтобы глубоко вздохнуть, и многие из нас повторяют её слова, а потом она продолжает. — Кто-нибудь хочет ещё о чём-нибудь помолиться? Или о ком-нибудь, кто нуждается в исцелении?

Все начинают говорить — сначала неуверенно. У меня не получается разобрать всех слов, потому что говорят тихо и тяжело от беспокойства. Почему-то мне кажется ненужным называть больных, у которых, возможно, есть шанс выжить. Мёртвые, по крайней мере, знают, что они в безопасности.

— А как же она? — кричит Миши.

Все взгляды обращаются к пальчику крошечной девочки, указывающему на скорчившуюся фигурку в углу. Это белая девушка, которую привезли вчера. По крайней мере, мне так кажется. Её почти не узнать, она вся сплошное месиво из засохшей крови и синяков. Одна сторона её лица настолько опухла, что она не может сомкнуть губы.

Слышно несколько громких вздохов других женщин. Что бы мы ни думали или предполагали о ней, ясно, что ей сейчас тоже больно.

— Да, давайте помолимся и за неё, — говорит Лилиана. — За всех тех, кому сейчас больно.

Так мы и делаем — по крайней мере, те из нас, кто ещё стоит на ногах.

Джесс

Я цепляюсь за прутья клетки, то приходя в себя, то теряя сознание. Слышу, как кто-то входит — кашляет, вздыхает, постанывает. Маленькая девочка говорит, что сейчас будет какое-то представление, и велит всем занять свои места. Чувствую, как слёзы текут из глаз, потому что голос у неё такой лёгкий и полный надежды. И все вокруг неё хлопают. Может быть, это сон? Потом я вижу Уолтера Виннеката — того, кого я убила в пустыне. Он лежит в луже собственной крови, а я хлопаю над ним в ладоши — аплодирую и веселюсь, пока