Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

доходы. Расскажите о дополнительных издержках при ограниченных ресурсах. Дайте определение термину “точка увядания”. И термину “критический уровень стресса”, когда речь идет о растениях». Кучка засранцев.

К тому времени Роб уже лежал на спине с закрытыми глазами, сигарета превратилась в столбик пепла. Я прокрался мимо него, скользнул в кошачью дверцу – мяу! – и по коридору прямиком к Марни.

– Роб? – сонно пробормотала она.

– Думал, я его убил, – сказал я голосом ее мужа. – Камнями никого не прокормишь.

– Тама, вот и ты.

Когда по окнам расползлась наледь, я пробрался под одеяло, и Марни сказала:

– Ты же знаешь, так нельзя. Он из тебя котлету сделает.

Но когда Роб ввалился в дом, то смог доковылять только до дивана в гостиной. Марни обняла меня, прижала к груди, так крепко, надежно, будто я снова в яйце, и я знал, что она любит меня, я всю ночь чувствовал, как пульсирует в ней ток. Тук. Тук. Тук.

На следующий вечер я перелез через гору думочек, которые были не для удобства, на которых никто не лежал, и снова скользнул в хозяйскую кровать. Сперва разведал, хорошо ли лежится на месте Роба, обнаружил, что тепло кончается у краев электрического одеяла, а потом устроился со стороны Марни и стал ее ждать. Только Роб пришел первым. Он весь день возился с овцами, обрабатывал их от вшей – экстренная мера, которая даже не убивала паразитов, но летом Роб на всем экономил и вот теперь пришлось за это расплачиваться. Сперва он не заметил меня на кровати – я тихонько лежал между подушечкой с сухой лавандой и подушечкой в виде скользкого красного сердечка, – снял одежду, побросал на пол, и между ног у него словно лысая мышь висела. Роб встал перед зеркалом, посмотрел на себя и поднял невидимый топор, а потом стал рубить невидимое бревно, на невидимом конце которого балансировала его нога. Бицепсы у него взбугрились, напряглись. Я слышал, как в ванной чистит зубы Марни, а собаки вдалеке лают на что-то, чего никто, кроме них, не видит.

– Он из тебя котлету сделает, – сказал я, и Роб соскользнул с бревна, выронив топор.

– Мар! – закричал он. – Мар! Какого хрена он тут делает? – Изо рта у него горько пахло пивом.

Прибежала Марни.

– Тама, – сказала она, – мы же об этом говорили. Ты должен спать в своей комнате.

Я получше угнездился в подушках. Они пахли ее волосами.

– Это уж слишком, – буркнул Роб. – Вход воспрещен.

– А можно я, – начала Марни, вглядываясь в его лицо, оценивая, – можно я быстренько сделаю одно фотку?

– Да ну на хер! – сказал Роб. – Последние десять часов я провел на гребаном морозе среди вшивых овец. И когда я прихожу домой, мне хочется спокойно попить пивка, забраться с женой в постель и попытаться урвать хоть немного сна перед тем, как придется снова вставать, переться на холод и воевать со сраными паразитами, пока эти твари не испортили всю шерсть. – Он вздохнул и посмотрел на жену.

– Пожалуйста, – попросила она.

Роб снова вздохнул.

– Ладно, делай.

И Марни вышла.

Роб поглядывал на меня, я поглядывал на Роба. Он достал из-под подушки пижаму (утром ее положила туда Марни) и стал надевать, все еще наблюдая за мной, но промахнулся мимо штанины один раз, потом второй.

– Недотепа долбанутый, – пробормотал он, рухнул на кровать, и пружины содрогнулись под его весом. Роб встряхнул пижамные штаны, сделал еще одну попытку их натянуть. – Каждого кролика в свою нору, правого в правую, левого в левую, – пробубнил он, бросил мне: – Чего вылупился? – уселся возле окна и подстриг на ногах ногти, роняя на ковер обрезки.

Вернулась Марни и сказала:

– Каждый раз, когда ты так делаешь, во мне что-то умирает.

– Поторапливайся со своей дурацкой фоткой, – бросил Роб, и я не доверял ему, и правильно поступал.

– Ладно, теперь замри, – сказала мне Марни, навела на меня телефон, а потом по глазам ударила вспышка, и я стал таким же слепым, как в тот день, когда она принесла меня в дом, и спрятался под одеяло на случай, если Роб попытается схватить меня, пока я ничего не вижу. – Ой, Тама, прости. Тебе это не понравилось, правда? Прости, прости меня, пожалуйста. Знаешь что, я лучше видео сниму. И никаких больше вспышек.

– Забраться с женой в постель, – сказал я из-под одеяла.

– Вот капец, – сказал Роб, – он нарочно меня бесит. Наверняка нарочно.

– Он просто птица, – возразила Марни.

Я почувствовал, как она поднимает все думочки, откидывает одеяло со своей половины кровати и снова наводит на меня телефон. Пришлось закрыть глаза.

– У тебя минута, – заявил Роб. – Время пошло.

– Тс-с-с, я видео снимаю. Тама, укрыть тебя одеяльцем? Скажи что-нибудь. Ну скажи! – Марни потянулась ко мне свободной рукой, и я нырнул под одеяло со стороны Роба.

– Убери его отсюда, – рявкнул Роб, – и не смей пускать его сюда. Даже не смей.

– Ладно, – сказала Марни, – извини. Хорошо.

– Не смей, – сказал я и забрался на подушку Роба.

– Тама, ты очень шалишь. Иди сюда, – велела Марни.

Я отступил от ее руки.

– Даже не смей.

Она не должна была смеяться, но засмеялась. Мне нравился звук ее смеха, нравилось, что она смеется из-за меня.

– Ну хватит, Тама. Будь хорошим мальчиком. Послушным мальчиком.

Марни снова потянулась ко мне, и я снова отскочил.

– Пора спать, Тама. Спокойной ночи. Хочешь, почешу тебе пузико?

Я прыгнул на ее подушку.

– Даже не смей, даже не смей, даже не смей.

Она снова засмеялась, хоть и не должна была. Роб у края кровати покачнулся и прислонился к стене. Рядок Золотых топоров задрожал. Марни быстро глянула на мужа и сказала:

– Я тебе сказку расскажу, хочешь? Устраивайся поудобнее. – Еще один взгляд на Роба. – Не переживай, это его успокоит, а дальше все будет проще простого.

Я позволил ей накрыть меня одеялом, нежно клюнул ее в щеку – чмок. Марни ласковым голосом начала:

– Жил да был на свете один очень умный птенчик, очень красивый, и хотел он стать человеком. Он прилетел к людям и поселился у них в доме, спал в человеческой кровати и даже научился говорить на их языке. И так по-человечески он себя вел, что у него появились подписчики со всего мира, которые каждый день говорили, как любят его, и ему делалось от этого очень радостно. Сказке конец.

– Конец, – сказал Роб.

Марни кивнула ему, но телефон по-прежнему смотрел на меня, и ее голос оставался таким же нежным, когда она проговорила:

– Наступило время спать, свет пора нам