При дворе Медичи - Карл Берков

– Благодарю за то, что вы разрешили мне оказать вам их, – сказал он. – Позвольте надеяться, что вы удостоите меня той же милости, когда мы поедем на виллу Кареджи, куда Пьетро Медичи приглашает избранный круг друзей.

Маркиза отрицательно покачала головой.

– Я слышала об этом от донны Лукреции, но не собираюсь.

Федерико изумленно взглянул на нее.

– Почему, Джианина? У вас есть основание не ехать?

– Никакого другого, кроме одного: я уверена, что Ипполито не поедет со мной туда.

– Я тоже боюсь, что он не поедет, но я буду там, как всегда, к вашим услугам.

Губы Джианины сжались.

– Да, я знаю это, – чуть слышно произнесла она.

Федерико приблизился к ней на один шаг.

– И этого вам мало, – с укоризной произнес он. – А для меня все иначе. Мне кажется, что нет солнца там, где вас нет.

Он испугался, когда у него вырвались эти слова; Джианина ничего не ответила. Сердце ее сильно билось, и она боялась, что ее голос будет дрожать, если она заговорит. Ее испуганный и вопросительный взгляд устремился на Федерико, а тот, почти не сознавая, что делает, еще раз схватил руку невестки.

– Поедемте со мной в Кареджи, я умоляю вас, – тихо и нежно произнес он.

Джианина понимала, что должна отказать, и не могла. Сознавала, что дает юноше власть над нею. Эта власть поведет его и саму Джианину к гибели, но в то же время маркиза чувствовала, что не может огорчить своего юного родственника.

– Вы поедете, я вижу это по вашему лицу, – сказал он.

– Поеду… – нерешительно прошептала она, точно боясь обещать ему, и, резким движением вырвав руку, убежала в свою комнату, где, задыхаясь, почти без чувств, упала на колени около постели.

VI

Вилла Кареджи, бывшая любимой резиденцией Козимо Медичи, находилась в нескольких милях от Флоренции, в живописной местности под названием Учелатойо, на склоне одного из холмов, откуда открывался чудный вид на долину Арно и город. Одаренные художественным вкусом, владельцы виллы неустанно украшали ее и расширяли окружавшие ее сады. Эта резиденция Медичи была избрана местом последнего празднества, которым заканчивались свадебные торжества.

Число гостей на этот раз ограничивалось только семьями и друзьями, состоявшими в близких отношениях с Медичи. Пьетро, часто вынужденный из-за подагры не покидать своей комнаты, устал от шумной жизни и мечтал о покое. Он предполагал остаться на некоторое время в деревне, тогда как Лоренцо, уполномоченный заступить на его место, должен был вернуться во Флоренцию.

По дороге, ведущей через древние ворота Фаэнцы[20] к вилле, утром назначенного дня заметно было большое оживление. Многие из приглашенных отправлялись верхом. Только самые привередливые дамы сидели в носилках, окруженных кавалерами. Валерия ехала рядом с отцом, который, как и все семейство Пацци, не мог отсутствовать в этот день. Остальные родственники ехали в некотором отдалении, и Валерия старалась увеличить расстояние между собой и ними, пока отец не заметил ее стараний.

– Ты хочешь уехать вперед от дяди Пьетро, от Гульельмо и остальных, Валерия, – сказал он, улыбаясь. – Что у тебя на сердце? Что-то, что ты, по-видимому, хочешь скрыть от них? Скажи, дитя мое, прежде чем нас догонят те, кому не следует слышать.

Валерия покраснела под проницательным взглядом отца. О, если бы она могла найти подходящие слова, чтобы склонить его на свою сторону! Она ближе подъехала к родителю.

– Вы знаете, отец, как я люблю и уважаю вас, – нерешительно и смущенно начала она.

– Конечно, знаю, глупенькая, – весело ответил он. – Это все, что ты с такой торжественностью готовилась сказать мне?

– Нет, милый отец, не все, – продолжала она, собираясь с духом, – я хотела… я думала…

– Да что же, наконец, Валерия? Должно быть, ты что-нибудь очень страшное хочешь сообщить или просить. А судя по твоим пылающим щекам и опущенным глазам, я заключаю, что ты кончишь признанием, что любишь кого-то еще больше, чем меня.

Валерия взяла руку отца и поцеловала ее.

– Не сердитесь, милый и дорогой отец, – с чувством произнесла она. – Я думаю, что это может быть, если вы скажете, что мой избранник вам нравится, и позволите мне любить его, как, мне кажется, он любит меня.

Якопо Пацци невольно сделался серьезнее.

– О ком же ты говоришь, Валерия? В последние месяцы многие молодые рыцари и дворяне добивались твоего расположения, и мне уже сделали несколько визитов, прося твоей руки. Но я не спешу отдать тебя, мою единственную дочь, если ты сама не имеешь желания покинуть меня. Разве Федерико Скандиано удалось-таки покорить твое сердце? Маркиза Скандиано говорила мне как-то, что ты не сочувствовала ее плану, но я давно не спрашивал ее, как у него идут дела.

– Нет, не Федерико, – ответила Валерия, – другой, которого вы часто отличали вашим расположением и который…

Валерия опять замолчала. Ничего нет труднее для влюбленной девушки, как в решительный момент произнести имя любимого человека.

– Надо помочь тебе, глупенькой девочке, – сказал отец, напрасно прождав продолжения речи. – Если я не ошибаюсь и правильно понял намек, сделанный мне Гульельмо относительно поведения синьора Ферранте, то этот неаполитанский рыцарь нравится тебе больше всех. Отвечай правду, дитя мое: он ли?

– Да, он, – сказала Валерия. – Я люблю его, горячо люблю, даже если вызову этим ваш гнев.

– О чем же тут плакать, дитя мое? – ласково возразил Якопо. – Неужели ты думаешь, я буду бранить тебя за то, что ты потеряла твое глупое сердечко? То же, что с тобой, случается со всеми, когда мы молоды и беззаботны…

– Так вы не будете сердиться, не оскорбите его отказом, если он придет к вам просить моей руки? – спросила Валерия с просветлевшим лицом.

Якопо задумчиво покачал головой.

– Я предпочел бы тебе в мужья соотечественника. Но об этом иностранце я не знаю ничего дурного: он человек образованный и с большими знаниями. Когда Гульельмо сказал мне, что неаполитанец заглядывается на тебя, я осторожно собрал кое-какие сведения и мне рассказали много хорошего.

– Но он, говорят, беден, отец, – тихо заметила Валерия, – и я боюсь, что это мешает ему просить у вас моей руки.

– Ты так уверена, что он любит тебя? – шутя спросил отец. – Не фантазия ли это моей самоуверенной девочки?

– Нет, о нет, третьего дня на празднике он признался мне в этом, также как и в том, что не смеет просить моей руки. Что другое, как не бедность, может останавливать его? Ему стыдно будет признаться вам. Он ведь не знает, как вы