При дворе Медичи - Карл Берков

– Не имеют достоинств, высокочтимый отец? – с укоризной повторил Лоренцо. – Убеждены ли вы в том, что говорите? Неужели не имеет достоинств то, что составляет достояние целого народа и к чему прибегаем мы, когда истинное чувство воодушевляет нас? То, что мы в младенчестве лепечем матери и в священную минуту шепчем возлюбленной, не имеет иной формы, кроме той, которую употребляет простолюдин. И этот-то язык вы считаете недостойным занять место в собрании, которое перейдет к следующим поколениям, станет свидетельством того, как говорили и думали в наши дни. Что же называете вы достоинством в этом смысле, отец Джулиано? Если мы хотим показать достоинство нашего языка, то прежде всего надо проверять, может ли он легко выразить каждую нашу мысль, каждое чувство.

– Я могу, синьор Лоренцо, только подтвердить, – заметил Веспазиано Бистиччи, – что язык нашего народа находится в младенческом состоянии, в первой стадии своего развития. Но и он достигнет со временем расцвета, и несомненно появится множество прекрасных сочинений в этой области, которая послужит к украшению нашей литературы. Дай Бог, чтобы Флорентийское государство под управлением славного рода, которому мы все стольким обязаны, все больше и больше служило достойным подражания образцом для всех образованных стран мира.

Умное лицо юного Медичи просияло при этих словах.

– Дай, Боже, чтобы осуществились ваши слова, достойный друг, – серьезно произнес он. – Я надеюсь достигнуть этой высокой цели, если в моих будущих делах мне не откажут в помощи честные и способные на жертвы граждане, сочувствующие величию и славе нашего государства. А пока, отец Джулиано, не откладывая, передайте вашим писцам, чтобы они не пренебрегали нашим языком и включили бы несколько произведений в состав нашей библиотеки.

Ученый монах улыбнулся.

– Ваше приказание будет исполнено, – ответил он. – Более десяти лет сорок пять писцов трудятся над умножением произведений, хранящихся в Лауренциане[24]. Я распоряжусь, чтобы один или двое из этих трудяг занялись перепиской некоторых сочинений, написанных народным языком. Укажите только, какие вы предпочитаете.

– Я выберу, – ответил Лоренцо. – А если вы все еще сомневаетесь и скупитесь на писцов, то опыт докажет вам. Вспомните, каким языком говорили наши великие поэты, Данте и Петрарка.

Лавачини одобрительно кивнул.

– Данте был гений, совершенство, тогда как все остальные только посредственности, – сказал он.

– Поставьте наравне с ним Петрарку, – с жаром продолжал Лоренцо. – Его поэзия полна прелести, глубины, нежности и живости, и с ним не могут сравниться ни Овидий, ни Тибулл, ни Катулл, ни Проперций[25]. И не забудьте третьего в этом созвездии, показавшего нам в прозе не признаваемые вами достоинства народного языка.

– Вы подразумеваете Боккаччо, – заметил Веспазиано, – в нем изобретательность соперничает с красноречием и многосторонностью.

– Да, его, – ответил Лоренцо. – Читая «Декамерон» с его разнообразным содержанием, с описанием всевозможных положений, проистекающих от любви, ненависти, страха и надежды, с характеристикой самых противоположных типов, выражением всех страстей, приходишь к заключению, что никакой другой язык не выразит всего так, как этот. Может быть, до сих пор не было поэтов, которые умели бы легко владеть им.

– Что такие поэты были, доказывает ваш пример, – сказал Веспазиано. – Ваши прелестные сонеты написаны решительно тем же языком.

Лоренцо слегка покраснел.

– О моих жалких стихотворениях не стоит и упоминать там, где идет речь о звездах нашей страны. Они произведения досуга и едва ли переживут автора. Но теперь довольно: мой отец делает знак идти к столу. Мы можем там продолжать нашу беседу.

VII

Солнце ярко светило над парком виллы Кареджи, когда кончился обед. Во время празднеств, продолжавшихся целый день, гости имели обыкновение отдыхать несколько часов после обильной трапезы. Они расходились по разным комнатам, спасаясь в их прохладе от удушливого зноя, и только неутомимая молодежь находила удовольствие быть на воздухе, где затевались веселые игры.

Валерия Пацци с трудом отделалась от общества подруг. Она одна не ощущала в этот день усталости: каждое биение сердца, каждый вздох груди был полон радостного возбуждения и предчувствия близкого счастья. Отец согласился на брак Валерии с любимым человеком. О, как бьется сердце от предвкушения, что она будет первой вестницей счастья для возлюбленного!

Во время обеда Валерия шепнула Ферранте, чтобы тот пришел к источнику Дианы в конце сада, и неаполитанец, хоть и нерешительно, как ей показалось, обещал исполнить это желание. Валерия не знала, что для ее возлюбленного обратилось в мучение то, о чем он несколько месяцев назад мечтал как о высшем блаженстве: взаимная любовь прелестной девушки, явившейся солнечным лучом в его мрачной жизни.

Ферранте колебался, исполнить ли приказание Валерии. Но она огорчится, если он не придет, и даже рассердится, может быть. А он чувствовал, как тяжело ему будет это. Рано или поздно должны же они объясниться.

Медленно шел несчастный к назначенному месту. Зной палил его голову; Ферранте ничего не замечал, – сильнее жгло его душу раскаяние в том, что он обманул обожаемую девушку и вызвал в ней чувство, которое должно обернуться жгучею болью.

Валерия была уже на месте; она сделала несколько шагов к нему навстречу.

– Как вы медленно и лениво идете! – воскликнула девушка с прелестной гримасой. – Неужели вы не спешите пробыть четверть часа со мной наедине, не интересуетесь услышать то, что я хочу вам сказать?

Уверенность в том, что она скоро будет принадлежать любимому, придавала Валерии смелость, которой не было прежде в обращении с ним. Ферранте, не видевший Валерию со дня бракосочетания Лоренцо, с беспокойством взглянул на ее сияющее лицо.

– Можете ли вы сомневаться, какое счастье для меня быть с вами? – ответил он. – Тем не менее я знаю, что мне не следовало исполнять вашего приказания.

– О Ферранте, как вы стали рассудительны! Вы забыли то время, когда в день по нескольку раз искали встречи со мной и постоянно заставляли думать о себе? А теперь, когда вы признались, что я любима вами, вы хотите принудить себя к рассудительности, противной вашему сердцу и глубоко огорчающей меня.

Ферранте прижал ее руку к своей тяжело дышащей груди.

– Валерия, ангел мой, сжальтесь, – прошептал он, – не заставляйте меня признаваться, что я люблю вас каждым движением сердца, что в вас одной я вижу счастье и покой, что я испытываю адские муки, находясь вдали от вас! Но, как я уже говорил вам, с моей стороны безумие, преступление принимать вашу чистую любовь… я недостоин вас, Валерия, и не смею поднять на вас взгляд, потому что считаю грехом думать о вас.

Молодая девушка недоверчиво покачала головой.

– Нет, нет,