При дворе Медичи - Карл Берков

ухаживали и о взаимной любви которой толкует вся Флоренция, приходил ко мне жаловаться, что вы оскорбили его дочь, а так как она отказывается дать объяснение относительно случившегося, то я требую его от вас как ваш государь и повелитель, как мужчина от мужчины. Если вы не трус и не изменник, недостойный нашей милости, то вы сейчас же скажете, что произошло между вами и Валерией Пацци.

Смуглое лицо рыцаря вспыхнуло. Молодому человеку, видимо, тяжело было исполнить приказание.

– Ваша высочество, с недавних пор вы мой повелитель, – ответил наконец Ферранте, – и вправе приказывать мне там, где другой не посмел бы задать вопроса. Тем не менее мне тяжело сообщить вам то, что вы требуете.

– Вам тяжело, я не сомневаюсь, может быть, признаваться, что вы поступили не как честный человек, – сказал Лоренцо. – Но вспомните, что не вы один страдаете в этом случае. Девушка, которую вы заставляли думать, что любите ее, покинула этот дом с разбитым сердцем.

Ферранте закрыл глаза рукой.

– Валерия! – произнес он вполголоса. – Если бы я мог ценой жизни вернуть ей покой, с какой радостью я пожертвовал бы жизнью!

– Значит, не пренебрежение с вашей стороны так оскорбило ее? Вы любите ее, я вижу это в каждой черте вашего лица. Что же мешает вам исполнить ее и ваши собственные желания, сделать ее вашей женой? Разве вы, – я не решаюсь произнести этого, – разве вы не свободны, связаны словом, долгом с другой?

Ферранте утвердительно наклонил голову.

– Да, государь.

– Возможно ли? – воскликнул Лоренцо. – И в то время как вас, может быть, страстно ждет жена или невеста, вы соблазняете знатную девушку, чтобы здесь, как и там, быть изменником?

– Выслушайте меня прежде, чем судить, – решительно произнес Ферранте. – Делом злого рока может быть иногда то, что мы склонны назвать виной. И если судьба, против нашей воли, опутает нас крепко оковами, у кого из нас хватит силы устоять перед искушением сбросить их или забыть на миг их мучительную тяжесть?.. Кто не попробует личными силами взять свое счастье, по собственному выбору отдать сердце той, в ком воплотились наш идеал и наши мечты?.. Может быть, ваше высочество, вам непонятны мои чувства, может быть, ваш выбор сошелся с тайным желанием вашего сердца. Счастливый человек не всегда способен представить себе, сколько таится горечи, злобы, неосуществимых желаний в душе менее счастливого, как богатый не в состоянии понять несчастия встретившегося на его дороге нищего. Но мы должны быть благодарны и за то, если нас не осуждают за наше прегрешение, если такой зрелый, несмотря на юность, ум, как ваш, дарит нам частицу сожаления, отданного уже другим, более достойным.

Лицо юного Медичи омрачилось; он отвернулся. Подозревает ли Ферранте, что его судьба имеет некоторое сходство с судьбой самого Лоренцо? В мыслях у Лоренцо рядом с образом жены постоянно встает другой, более дорогой, бывший его счастьем, а теперь грозящий сделаться его мучением. Ведь приходится день и ночь бороться, призывая в помощь свою гордость, чтобы остаться достойным имени Медичи, не изменить данному слову.

Медичи прошелся взад и вперед по комнате. Вернувшись на свое место, он быстро отодвинул свечи, точно боялся показать неаполитанцу выражение своего лица.

– Вы ошибаетесь, Саграмора, – произнес он с усилием, – думая, что я вас не понимаю. Но если мы, наперекор навязанному нам судьбой выбору, будем стремиться к тому, что нам кажется лучше, что дает нам больше счастья, то мы изменим своему долгу. Нет, даже больше! Мы совершим то, что недостойно нас самих и той, которая должна быть поддержкой и утешением в суровых испытаниях нашей жизни.

– Государь, я согласен, что сознание исполнения своего долга может быть утешением, но долг, который мы берем на себя, должен быть добровольным решением, а не навязанным подлым обманом. Более того, исполнение этого долга должно стать делом обеих сторон.

– Вы правы, мы находимся дальше от опасности изменить долгу, если вынуждены уважать там, где не можем любить и где видим верность, самопожертвование и искреннюю привязанность. Если я верно вас понял, то ваш выбор был самый несчастный, и не одно нерасположение отдалило вас от жены. Теперь, видя, как я умею ценить ваше доверие, не сообщите ли вы мне подробности?

– Охотно, государь, так как моя история коротка и проста.

Лоренцо жестом предложил ему занять кресло напротив стола, а граф, быстро усевшись, начал:

– Вашему высочеству, может быть, известно, что я принадлежу к древнему неаполитанскому роду. Мои предки снискали славу на военной службе, когда стояли под знаменами у правящих фамилий, и до недавних пор находились в большом почете у короля и его сына, герцога Калабрийского. Давнишняя дружба связывала наш дом с близкими ко двору Цинелли, на единственной дочери которых я три года как женат. Мы были с детства предназначены друг другу, и, хотя воспитывавшаяся в монастыре Бьянка редко виделась со мной, я без сопротивления подчинялся воле родителей. Ничто не изменилось в наших отношениях, оставшихся холодными, когда моя невеста возвратилась из монастыря домой и была представлена ко двору. Там, благодаря поразительной красоте, она сразу заняла выдающееся место среди самых прославленных красавиц. Я начал гордиться своей невестой, и это, естественно, подогрело мое чувство к ней. Меня поражало, с какой холодностью принимала Бьянка мои попытки к сближению, но я не придавал этому значения, предполагая, что, может быть, она просто скромна и это исчезнет, когда мы поженимся. Время нашей свадьбы приближалось, а мы по-прежнему холодно, точно чужие, относились друг к другу. Я даже не понимал, люблю невесту или нет: я был нетерпелив и томим страстью, когда Бьянки не было рядом, но в ее присутствии чувствовал, что меня отталкивает и разочаровывает ее странное поведение. За два дня до свадьбы в доме родителей Бьянки начались приготовления, а она попросила меня отложить мои посещения до дня свадьбы. Я обещал, хоть и обиделся из-за того, что она никогда не рада меня видеть. Между тем прибыл заказанный мной свадебный подарок, и, в нетерпении увидеть радость Бьянки, я решил нарушить слово и вечером обрадовать ее подношением. Чтобы вернее достигнуть цели, я выбрал дорогу через сад, куда выходила одна из дверей покоев Бьянки; сумерки благоприятствовали исполнению моего плана. Никто из прислуги не встретился мне, и, никем не замеченный, я дошел до двери, ведущей в комнаты моей невесты. Здесь меня увидела служанка, сидевшая в прихожей. Ее испуг, ее невольное движение заградить мне дорогу должны были бы наполнить меня негодованием, если бы таковому было место в моей