При дворе Медичи - Карл Берков

– Жена Томмазо Содерини и Наннина Ручеллаи немного впереди нас. Если мы поторопимся, то еще догоним их, – сказала Джианина.

– Зачем вы хотите непременно догнать их? – весело спросил Федерико. – Неужели в два дня вы не наговорились с ними? К тому же жена Содерини не из числа ваших подруг; вы никогда не любили ее.

Джианина опять пришпорила коня.

– Уже поздно, – ответила она, – ночью безопаснее ехать в большом обществе.

– Значит, вы недостаточно полагаетесь на мою защиту, – заметил Федерико. – Знаете, Джианина, в ваших словах заключается тяжелое оскорбление, недоверие к моей храбрости.

– Я нисколько не сомневаюсь в вашей храбрости, но и вы можете испугаться, если случится, к примеру, что на нас нападут разбойники.

– Путь не так опасен, чтобы между виноградниками могли укрыться шайки разбойников, – пошутил Федерико. – Джианина, моя храбрая невестка, отчего вы вдруг сделались такой трусихой?

Джианина взглянула мимо него на нежные очертания гор, начавших заволакиваться синеватой дымкой.

– Я не знаю, отчего несколько дней мне страшно и тяжело на душе, – уклончиво ответила она. – Но не будем говорить обо мне, – прибавила она, переходя в веселый тон. – Расскажите лучше, о чем вы беседовали с Ипполито накануне нашего отъезда? Я еще на вилле Кареджи хотела вас спросить, но мне постоянно мешали.

– Ни о чем особенном, Джианина. Ипполито спрашивал меня, не хочу ли я ехать ко двору графов д'Эсте в Феррару. Эрколе д'Эсте, удостаивающий меня своего особенного благоволения, предлагает мне блестящее положение.

– И вы… вы ответили?..

– Я ответил, что слишком счастлив на родине, которой так давно не видел, чтобы сейчас же покидать ее, и потому предпочитаю остаться здесь, при дворе Медичи, тоже милостиво расположенных ко мне.

– Вам следовало принять предложение Ипполито! – коротко заметила маркиза.

– Почему, Джианина? Неужели вам так хочется избавиться от меня и разве вы имеете повод быть недовольной мною? – с упреком спросил он.

Джианина заставила лошадь перепрыгнуть через канаву, отделявшую дорогу от луга, и сказала:

– Юноша ваших лет должен всюду пробовать свои силы. Не следует сидеть постоянно дома, проводить время в забавах и совершенно упускать из вида высшие цели жизни. Посмотрите на вашего брата: он день и ночь посвящает своим серьезным занятиям. А что ответите вы, если спросят, чем вы занимаетесь целый день?

Федерико последовал за ней на луг, где туман, клубящийся легкими облаками, поднимался, принимая вдали причудливые очертания.

– Я не знаю, что с вами сегодня, Джианина, – сказал он с изумлением. – Вы, всегда такая добрая и деликатная, говорите резкости. Я не понимаю, хотите ли вы оскорбить меня или говорите это все под влиянием мимолетного каприза. Я предпочитаю думать, что второе, хоть мне не хотелось бы видеть даже этой маленькой тени, омрачающей ясность вашего лица.

– Я слишком избаловала вас, Федерико, – ответила Джианина. – Вы убеждены, что я не могу быть недовольна вами. Я часто недовольна вами, узнайте это, наконец… Да, я ревную к вам мужа, так как вы отнимаете у меня то немногое, что мне оставалось от его любви.

– Джианина!

– О, не оправдывайтесь! – воскликнула маркиза. Ей, истерзанной упреками, теперь доставляло удовольствие мучить собеседника. – Вы думаете, я не замечаю, что Ипполито еще реже уделяет мне время, которое посвящал прежде? А теперь он проводит эти часы и минуты в вашем обществе? Вы – его гордость, его надежда, его счастье, а не я, его жена, которая могла бы истомиться в одиночестве, если бы чужие не помнили о ней. Я ему не жена и не подруга, я только хозяйка дома, о которой он вспоминает, только появляясь к обеду.

Сумерки уже сгустились, так что Федерико не мог различить лица невестки. Он слышал по ее голосу, что она борется со слезами.

– Я сожалею, – серьезно произнес он, – что я, как вы думаете, причина небрежности, оказываемой вам вашим супругом, моим братом. Но вы все-таки несправедливо упрекаете меня, и это огорчает меня, тем более что я с радостью сделал бы все и всем пожертвовал, чтобы сделать вас более довольной и более счастливой, чем, по вашим словам, вы сейчас себя чувствуете! Вы заблуждаетесь, Джианина. Ипполито посвящает мне не более времени, чем вам. Может быть, даже менее, так как моя служба при дворе Медичи не позволяет мне проводить много времени в его доме. Ипполито имеет странную привычку удаляться от близких ему людей, и если в последние недели я иногда подолгу разговаривал с ним, то речь шла об устройстве моего будущего, в чем я должен был спросить его совета, приказаний. Простите, Джианина, если я невольно оскорбил вас.

Федерико говорил мягко и покойно, точно несправедливые слова, в первый раз услышанные от невестки, не возмутили его. Джианина нервно сжала поводья. Как ни ненавидела она себя в эту минуту за свою резкость, жестокость, но вместе с тем сознавала, что они – ее единственная защита против чувства, грозившего овладеть ею.

– Вы правда сердитесь на меня? – взволнованно спросил Федерико.

– Нет, – коротко ответила она.

– Так докажите это, обратив немного более внимания на дорогу: ваш конь два раза споткнулся.

– Вы хотите учить меня, а между тем знаете, что я езжу лучше большинства знакомых мне женщин.

Ударив коня хлыстом, Джианина хотела ускакать от Федерико, но юноша не допустил этого. На лугу начали попадаться кочки и болотца; один неверный шаг животного мог стать причиной падения всадницы. Федерико крепко схватил ее коня за поводья и, несмотря на сопротивление ретивого скакуна, принудил его стоять.

– Вы не поедете в ту сторону, Джианина! Что бы вы ни имели против меня, вы поручены мне вашим мужем, и я отвечаю за вас.

Федерико представилось, несмотря на сумерки, что молодая женщина покачнулась и может свалиться; его рука обвила ее стан, затрепетавший при этом прикосновении. Юноше казалось, что он слышит сквозь бархат платья биение сердца своей спутницы, и в то же время чувствовал, что и его собственное сердце так громко, так безумно стучит, что лишает его дыхания и рассудка.

– Джианина, – произнес Федерико глухим голосом, – что я сделал, чтобы до такой степени возмутить вас? Вас, которую я боготворю, уважаю больше всех женщин на свете…

Он не получил ответа. Джианина бессильно опустила руки, хотевшие прижать к себе того, кто произнес эти слова. Она сжала губы, готовые выдать безумие страстей, просить прощения у Федерико за страдания, которые она заставляла себя причинять ему.

– Понимаете ли вы, как жестоко поступаете со мной? – прошептал милый голос над ее ухом нежнее прежнего.

Но гордость,