При дворе Медичи - Карл Берков

Федерико. Она боялась признаться, что Ипполито может потерять жену, если не исполнит ее просьбы. Честь его дома, покой его и ее сердца зависят от решения, к которому она стремится принудить его!

– Значит, ты ни в коем случае не станешь отправлять брата в Феррару? – спросила она глухим тоном.

Ипполито не заметил устремленного на него взгляда, полного страха. Он уже склонился над работой, сожалея в душе, что потратил полчаса на такие пустячные, как ему казалось, объяснения.

– Я уже сказал тебе, дорогая моя, что не вижу для этого оснований, – ответил он, и нетерпение прозвучало в его голосе. – Если ты настаиваешь, я поговорю об этом с Федерико, но принуждать его не стану.

Джианина поняла, что муж хочет кончить разговор. Она медленно выпрямилась, гордо подняв подбородок.

– Ты раскаешься, – прошептала она, уходя.

Ипполито уже не слушал. Дверь хлопнула как-то очень громко, но маркиз не подозревал, что в эту минуту решил свою судьбу и судьбу дорогих ему людей.

Между тем Ипполито не хотел оскорблять Джианину, отказать ей в исполнении ее желания. Когда после обеда домашние разошлись отдыхать, он вспомнил о странном требовании жены и решил поговорить с братом. В своей покойно-мягкой манере Ипполито передал Федерико свой разговор с супругой, задав и брату вопрос, не оскорбил ли он чем Джианину.

Этот вопрос причинил Федерико почти такое же мучение, какое он испытал накануне от резкого обращения Джианины.

– Я не могу припомнить, чтобы сделал хоть что-нибудь, могущее оскорбить маркизу, – возразил он. – Но и я с изумлением и огорчением замечаю, что ее расположение ко мне обратилось во враждебность.

– И эту враждебность, которой я также не могу объяснить, считаешь ты достаточным основанием, чтобы опять покинуть нас? – спросил Ипполито. – Джианина, видимо, желает этого, несмотря на мои тщетные старания образумить ее.

– Покинуть вас?

Тень пробежала по красивому лицу юноши.

– Тебе тяжело освоиться с этою мыслью, – с участием продолжал ученый, – и я с грустью думаю о том, что тебя опять не будет рядом со мной. Я сам не знаю, что побуждает Джианину предъявлять мне подобное требование. Вы были добрыми друзьями, и я радовался этому. Если ты не можешь припомнить никакого проступка, может быть, ее раздражение пройдет. Может, через несколько дней она будет смеяться над тем, на что сердится теперь.

– Ипполито, я даю вам честное слово, что я не знаю за собой никакой вины, – ответил Федерико, – но если она непременно желает, чтобы я уехал, то я… я повинуюсь…

Федерико не знал, отчего так тяжело и нерешительно сходили слова с его языка. Маркиз взял его руку.

– Я думаю отложить решение на несколько дней, – успокоительно произнес он. – Апрельская погода и женские причуды изменчивы. Может быть, еще все уладится и ты останешься у нас, как хотелось бы этого мне.

Маркиз удалился в кабинет. Федерико остался в саду, где происходил разговор с братом, и начал медленно ходить по аллее.

Итак, нечто непонятное, ужасное, тяготившее его со вчерашнего дня, обрело четкие очертания: расположение Джианины, бывшее его самым дорогим и святым воспоминанием, превратилось в ненависть. Джианина требует, чтобы он покинул ее дом. Федерико привык повиноваться ей с того далекого времени, когда называл ее матерью. Он не мог отказать ей в исполнении ни одного ее желания. И на этот раз он тоже покорится ее приказу и уедет… Уедет!.. Как странно, как сурово звучит этот приговор! Опять пройдут годы, в течение которых он не увидит ее прекрасного лица, не услышит ее серебристого смеха и ласковых слов, с которыми она всегда обращаясь к нему. И неужели он расстанется с ней, не помирившись, не уничтожив вставшей между ними тени?

Федерико чувствовал, что не в силах сделать этого. Его влекло к Джианине… к ее ногам, хотелось обнять ее колени и воскликнуть: «Забери у меня солнце, отними у меня свет луны и звезд, но только себя одну не забирай, потому что ты для меня свет всей моей жизни!»

Федерико вздрогнул. Сам он произнес эти безумные слова или их шепнул ему чужой голос? Вкрадчивый голос змея-искусителя? Праведный Боже, до чего он дошел!

X

В следующие дни тяжелая и гнетущая атмосфера воцарилась в доме Скандиано. Джианина чувствовала свою неправоту перед Федерико, сознавала свою вину в том, что, желая утихомирить душевную бурю, принуждала себя к холодности, глубоко огорчающей его.

Федерико же объяснял ее ненависть гордостью оскорбленного достоинства и не смел приближаться к Джианине. Один маркиз не утратил своего обычного спокойствия. Он считал ссору жены с братом лишь капризом со стороны Джианины и не придавал этому значения. Если вследствие ее раздражения Федерико хочет поехать на время в Феррару, пускай едет; если же останется, то доброе сердце Джианины скоро смягчится. Ипполито не желал утруждать свою голову подобными размышлениями, так как более чем когда-либо был занят своими учеными трудами. Он не видел и того, что румянец на щеках его жены побледнел в последние дни, глаза ее сделались тусклы, движения медленны. Зато Федерико все видел и часто останавливался на ней взглядом, быстро отворачиваясь всякий раз, когда Джианина замечала это. Чего юноша ожидал от нее? Она не желала его общества, не позволяла сопровождать себя во время прогулок верхом, не училась иностранным языкам; широкая пропасть, образовавшаяся между ними, грозила с каждым днем еще больше расшириться.

«Но почему Джианина сама так страдает? – задавал себе вопрос Федерико. – Если она считает себя правой, наказывая меня за чувства, невольное выражение которых вызвало ее негодование, то откуда эта тихая грусть, наполняющая все ее существо вместо прежней веселости?» Он боялся найти ответ, а между тем эта неотвязная мысль преследовала его.

После долгого колебания Федерико решился принять предложение герцога Эрколе д'Эсте и лениво начал свои приготовления к отъезду. Еще немного времени, а скоро несколько часов остается ему провести под одной крышей с Джианиной… Может быть, так лучше… К чему бы это привело?

Настал канун отъезда. На следующий день Федерико рано утром должен был покинуть город. Ипполито при этом известии глубоко огорчился, а Джианина не вышла к обеду. Она пожаловалась на недомогание, которое, однако, не помешало ей приказать оседлать лошадь и отправиться на прогулку за город.

Федерико знал ее любимую дорогу вдоль Арно, ведущую к горам. Он был уверен, что Джианина изберет ее. Предчувствие не обмануло его. Когда через полчаса он выехал на дорогу, следующую причудливым изгибам реки, то увидел вдали медленно ехавшую с опущенной головой всадницу и через