При дворе Медичи - Карл Берков

Ипполито отправился в комнату жены. С горящим лицом и бессвязной речью Джианина металась на постели. Тотчас позванный врач сказал, что у маркизы лихорадка, оставался при больной несколько часов, прописал различные средства, которые должны были дать облегчение, но бесполезно.

Маркиз рано утром направился в комнату брата, который в волнении несколько раз приходил осведомиться о здоровье Джианины.

– Ты хотел сегодня ехать в Феррару, – сказал Ипполито. – Остаешься ты при твоем намерении, несмотря на то, что моя жена тяжело заболела?

Федерико изменился в лице; он не смел взглянуть брату в глаза.

– Я считаю своим долгом не оставлять тебя одного, – тихо проговорил юноша, и ему казалось, что по дрожанию его голоса Ипполито угадает, какая причина заставляет отложить отъезд.

Маркиз в беспокойстве о жене не заметил волнения Федерико, а, может быть, приписал его естественному сочувствию.

– Благодарю тебя, – просто ответил Ипполито, – я знаю, что с твоей поддержкой я легче перенесу испытание, посылаемое мне Богом.

XI

Двор новобрачных Лоренцо и Клариссы Медичи возвратился во Флоренцию. Юный Лоренцо управлял делами республики вместо отца, вел совещания с синьорией, принимал иностранных государей, часто удостаивавших город своим посещением, и, старательно поддерживая старые отношения, постоянно завязывал новые, которые могли служить к выгоде государства или рода Медичи.

Несмотря на молодость, Лоренцо Медичи обладал верным политическим чутьем, рано созревшим умом и хладнокровием, обеспечивавшим успех в делах. Кроме этих достоинств, судьба щедро наградила его иными дарованиями, благодаря которым юному правителю суждено было утвердить славу своего города и сделать его первенствующим в области науки и искусств, так что Флоренция затмила величием даже вечный Рим.

Лоренцо Медичи приобрел бы известность, даже если бы не стоял на такой высоте. Его поэтическое дарование, обширные знания, постоянно развиваемые в обществе умнейших людей, глубокое понимание искусства и неутомимое прилежание сделали бы его и без внешних преимуществ выдающимся человеком, славой своего народа. Теперь же они служили только лишним украшением богато одаренной жизни Лоренцо.

Двор Медичи был похож на двор царствующего правителя. Как во всех знатных домах, так и у Лоренцо ежедневно собирались ученые, художники, поэты, пользовавшиеся его расположением. В последующие десятилетия не было почти ни одного сколько-нибудь известного человека, который в ранней молодости не пользовался бы покровительством семейства Медичи. И здесь честолюбие юного Лоренцо следует похвалить, ведь благодаря желанию возвысить род Медичи он не пренебрегал ни одною отраслью науки и искусств, – во время его правления представители каждой могли быть уверены в милостивом поощрении и щедрой поддержке.

Немногие часы, посвящаемые друзьям, Лоренцо не всегда проводил в приятных беседах. Часто во время или после обеда в доме являлись посетители с просьбами, не терпящими отлагательств, и Лоренцо находил время удовлетворять всех. Это обстоятельство заставляло удивляться мудрого Якопо Пацци: юный Медичи находил время для всех, но не для старого знакомого! Ведь с некоторых пор Лоренцо избегал вступать с Якопо в долгие беседы, и даже несколько раз уклонился от ответа на вопрос относительно результатов объяснения с Ферранте Саграмора.

– Я сообщу вам нечто сегодня же, если вы желаете, – нетерпеливо ответил Лоренцо, когда Якопо Пацци опять напомнил ему об обещании наказать неаполитанца. – Но сейчас не могу. Зачем вы выбрали такое время, когда я окружен гостями, при которых вы едва ли желаете говорить о ваших семейных делах?

– Я очень сожалею, государь, – обиженно ответил Пацци, – что выбрал такой неудобный час. Но когда я спрашивал вас на прошлой неделе, вы или находились в совете синьории, или мне говорили, что вы принимаете иностранных послов.

– Так и было в действительности, – заметил Лоренцо. – Не сердитесь, что у меня так мало времени для друзей. Вы знаете, какую тяжесть положил отец на мои юные плечи; долг и послушание повелевают безропотно нести ее. Но успокойтесь, я поговорю с вами, как только уйдут гости. Давайте слушать теперь, о чем спорят Фичино и Полициано так горячо, точно обсуждают новое учение веры. Марсилио, расскажите нам, о чем вы так оживленно беседуете?

– Мы обсуждаем вопрос, который при вашей счастливой юности должен быть вам близок, – ответил ученый. – Синьор Луиджи Пульчи и Ландино рисовали нам картину истинной любви, а синьор Анджело и я находим их взгляды неверными.

– Неужели, Луиджи Пульчи? – воскликнул Лоренцо. – От вас, такого великого поэта, я мог ожидать, что вы имеете верное представление о любви. Что вы сказали такое, чем прогневали моего уважаемого учителя и друга?

– Я говорю, светлейший государь, – ответил Луиджи Пульчи, – что внешняя красота не нужна, чтобы пробудить истинную любовь. Гармония, связывающая сердца, основывается более на согласии душ, дополняющих одна другую.

– А я, – воскликнул Анджело Полициано, – утверждаю, что какая-нибудь красота, душевная или телесная, необходима, чтобы вызвать более горячее чувство, и что любовь возникает прежде, чем станет понятно, существует ли взаимное согласие душ.

– Того же мнения и я, – заметил Марсилио Фичино. – Самая сильная любовь часто возникает между самыми непохожими душами, и их слепая страсть даже сильнее той, которая знает причины своего происхождения.

– Я все-таки остаюсь при том мнении, что с понятием о любви нераздельно связано понятие о красоте любимого существа, – горячо принялся спорить Анджело Полициано.

– Только понятие, мой милый друг. В этом вы совершенно правы, – заметил Луиджи Пульчи. – Вы уже на шаг приблизились к моему мнению о бесполезности красоты, так как сами признаете, что вашему ослепленному взгляду часто может казаться прекрасным то, что другие находят отвратительным и некрасивым. Единственная истинная красота, это та, которая навеки привязывает нас и не меняется с внешней привлекательностью. Она сияет изнутри, освещая лицо вечной прелестью, может быть, для одного только человека, для любимого, и эта красота души есть верный залог высшего счастья в союзе любящих сердец.

– Позвольте мне, господа, хоть и младшему за столом, высказать свое мнение, – сказал Лоренцо, черты которого оживились, как всегда, когда затронутый предмет интересовал его. – Вся наша жизнь – это вечный поиск недостижимого, постоянное стремление и разочарование, поэтому тот, кто хочет познать истинную любовь, вынужден сознаться, что она состоит из неудовлетворенного стремления к красоте, с детских лет вложенного в наше сердце. И если мы находим соединение совершенной красоты в лице и душе любимой женщины, то начинаем видеть такую же красоту в других предметах, возвышаться до добродетели, которая представляет собой стремление к высшему проявлению красоты, к божеству, нашей конечной цели.

Луиджи Пульчи и Христофоро Ландино молчали, невольно задумавшись над