При дворе Медичи - Карл Берков

плечами. Напрасно старался он совладать с собой и принудить себя ответить; горло его судорожно сжалось. Он видел, как побледнел и Федерико, объяснивший молчание брата безнадежным положением Джианины. Самообладание покинуло Федерико. Забывая о присутствии маркиза, он в страхе и отчаянии бросился к кровати и, упав на колени, прижал голову в лицу Джианины, громко произнося то, что ему подсказывало его истерзанное сердце. Перепуганная Марчелла старалась образумить его.

– Уходите отсюда, синьор Федерико, – шепотом уговаривала она. – Вы забываете, что не один здесь!

Но руки больной уже обвились вокруг его головы.

– Федерико, – громко прозвучал ее голос, – дорогой мой… Ты мое солнце…

Другая рука опустилась на его плечо. Подняв голову, он увидел перекошенное от гнева лицо брата.

– Прочь, Федерико! – крикнул маркиз. – Здесь не твое место!

Юноша молча хотел повиноваться. Джианина громко вскрикнула.

– Останься, Федерико, – просила она. – Вот он, чужой, опять здесь, его взгляд убивает… рука, холодная рука прикасается ко мне… это смерть… умрем вместе!

Она в страшных конвульсиях упала навзничь; Марчелла почти силою оттолкнула мужчин от кровати.

– Пошлите за доктором! – воскликнула она. – Вы убить ее хотите! Она бредит в горячке. Как вы можете придавать значение ее бреду?

Не время было объясняться. Страх и злоба, зародившиеся в сердце Ипполито, отступили перед опасностью, в которой находилась Джианина.

Явился доктор и не скрыл своего беспокойства.

– Неожиданное волнение, – объявил он, – затруднило кризис.

Вместе с доктором и сиделками Ипполито провел ночь у кровати больной.

Федерико тоже остался. Маркиз не решился настаивать на его удалении, ведь Джианиной овладевал страх каждый раз, когда Федерико намеревался покинуть комнату.

К лихорадочному ожиданию, с каким Ипполито следил за лицом жены, прибавилось мучительное осознание, что присутствие мужа тревожит больную и что вся ее душа стремится к тому, кого до этого дня он любил как брата и как сына.

Около полуночи Джианина сделалась покойнее, а когда настало утро, она заснула крепким сном. С безжизненным, неподвижным лицом выслушал Ипполито сообщение доктора, что Джианина спасена. Он не взглянул даже на жену: он видел только брата, опять упавшего на колени у ее постели и спрятавшего лицо в ее одеяло, чтобы скрыть от присутствующих слезы, в порыве благодарности катившиеся из его глаз.

* * *

Несколько часов спустя в кабинете маркиза братья стояли друг против друга.

– Прости меня, прости… – горячо просил Федерико.

Ипполито мрачно покачал головой.

– Я доверил тебе, полагаясь на твою рыцарскую честь, мое главное сокровище, мою жену. Ты злоупотребил моим доверием. Какого приговора ждешь ты от меня за то, что обманул меня, обесчестил и себя, и меня и погубил несчастную женщину?

– Я не оправдываю себя, брат, – ответил Федерико. – Красота моей невестки очаровала меня. Я любил ее давно, не сознавая этого, пока не понял, что обожание, поклонение прежних лет приняло другую форму.

– И у тебя не хватило силы, сознания долга бежать от искушения? – с горечью произнес Ипполито. – Ты дошел до объяснения с ней, иначе не могло бы произойти то, чему я был свидетелем сегодня ночью!

Федерико опустил голову.

– Сжалься! В тот день, как заболела Джианина, я спас ее от смерти. В минуту волнения у меня вырвалось признание в любви.

– Которая взаимна… что же ты не договариваешь?.. Скажи, пожалуйста, как намерены вы были поступить, если бы я не узнал ваши отношения… что думал ты делать после сегодняшней ночи? – с презрительной улыбкой спросил Ипполито.

– В мучительном страхе последних дней я забыл и думать об этом, но я исполню то, что ты прикажешь. Я уеду отсюда, как намеревался раньше, я покончу с жизнью, если ты потребуешь этого, в искупление своего греха.

– А может, вам будет приятнее, если я умру? – резко перебил маркиз. – Она называла меня чужим, тебя – мужем. Значит, притворством было то, что она называла любовью ко мне, и тебя она любит, а не меня.

– Ипполито, дорогой брат, второй отец мой, не допускай этой мысли, не увеличивай моих мучений. Дай мне, мне одному, искупить мою вину. Будь милостив к той, которую ты сам отдалил, если не можешь простить ее.

– Простить ту, которая должна ненавидеть меня, потому что я… я помеха исполнению ее желаний? Простить ей измену, оскорбление мужа, который никогда, даже в мыслях, не изменял ей?

– Позволь напомнить тебе, Ипполито, не о недостатке любви, но о другом, в чем ты виноват перед женой. Вспомни, как в твоей замкнутой жизни ты часто, слишком часто, забывал о жене, как ты много лет шел своей дорогой ученых занятий, оставляя Джианину одну, с ее горячим, любящим сердцем. Разве не лежит и на тебе вина? Разве нельзя упрекнуть тебя за то, что ты, оставив ее без руководства, сам толкнул ее на погибель?

Лицо маркиза дрогнуло; он почувствовал, что Федерико прав; в голове его мелькнуло воспоминание о том, как еще недавно Джианина просила его удалить брата из Флоренции.

– Я верил в честь и верность избранной мною жены, – мрачно ответил он, – и если бы она доверяла мне и откровенно созналась, что побуждало ее желать твоего отъезда, я мог бы простить ее. Она не сделала этого. Она оставила меня в убеждении, что это каприз, тогда как это была слабость, и эта слабость была так дорога ей, что она не пожертвовала ею, не призналась мне.

– Неужели ты не понимаешь силы страсти? Неужели в твоей холодной душе умерло все, что может волновать человеческое сердце? Убей меня, если жизнь моя причиняет тебе страдание и страх, но суди мягче Джианину. Не забывай того, что твоя рука толкнула ее в пропасть!

Маркиз отвернулся.

– Вы были для меня самыми дорогими существами, и вы причинили мне самые жестокие страдания. Разве вас оправдывает то, что вы не сумели совладать со своими страстями, когда они перешли все границы допустимого? И если я прощу вам позорный обман, разве ваша преступная любовь не останется той же, ежедневно напоминая мне о том, что я потерял и никогда не смогу вернуть? Жена была моею гордостью, так же как ты – моею надеждой, и Господь наказал меня за высокомерие. Я отдал лучшие чувства сердца недостойным людям. Если у тебя осталось хоть немного рыцарской чести, которую я старался привить тебе, она укажет, что ты должен сделать. Она подскажет единственный верный путь. А если ты не найдешь его, я постараюсь забыть, что у меня был брат, и вырву из сердца образ того, кто оказался недостойным моей любви.

Маркиз сделал знак собеседнику удалиться. Федерико колебался и наконец с