При дворе Медичи - Карл Берков

Джианина ответила на его почтительный поклон едва заметным наклоном головы, и ее холодный вид ясно говорил, что она не желает беседовать.

– Простите, донна Джианина, – тихо заговорил Федерико, – что я нечаянно попался на вашей дороге. И скажите, очень ли вам будет неприятно, если я немного проедусь с вами.

– Дорога, где мы встретились, открыта всякому, – ответила Джианина. – Я не могу вам запретить, если вы выбрали ее для прогулки.

Юноша покраснел от обиды. Нет, нет, как сурово ни обращается эта женщина с ним, он должен говорить с ней в последний раз!

– Вы стараетесь сказать мне какую-нибудь колкость, как привыкли в последнее время, – сказал он. – Если вы действительно стараетесь, то я вынужден сказать вам правду. Не случай привел меня к вам навстречу, а стремление, чтобы вы выслушали меня.

Джианина избегала взглянуть на него.

– Разве у вас не было для этого времени дома? – холодно спросила она.

– Нет, Джианина, потому что из-за вашего обращения со мной я не смел приблизиться к вам.

– Здесь, значит, где нас не видит ни одна живая душа, вы обрели мужество, которого вам недоставало до сих пор? – насмешливо произнесла она.

– Пожалуй. Но, прежде чем я перейду к делу, позвольте мне напомнить вам, что завтра рано утром я покину вас на неопределенный срок.

Джианина отвернулась.

– Я знаю, – прошептала она.

– Вы желали этого, и хоть вы ни мне, ни моему брату не открыли настоящей причины, мы оба отнеслись с уважением к вашей воле, и я уезжаю, чтобы мое присутствие в вашем доме не оскорбляло вас больше. Я даже не имею права требовать, чтобы вы сказали мне, за что гоните меня. Поэтому я как милости прошу: скажите, чем я так тяжело провинился перед вами, и не отсылайте меня без вашего прощения.

Он замолчал, ожидая ответа. Джианина несколько секунд находилась в нерешительности, не зная, что сказать.

– С вашей стороны дерзко так приставать ко мне, – произнесла она наконец. – А если я и теперь откажусь дать вам пояснения, которых вы просите?

– Тогда я не перестану просить вас, – мягко и вместе с тем настойчиво проговорил он. – Зачем вам скрывать это от меня, вам, бывшей всегда ангелом доброты? Как бы чужд я ни был теперь для вас, неужели вы забыли то время, когда я называл вас матерью и в детском увлечении боготворил вас? Мне казалось, что в дальних краях у меня истерлась из памяти ваша красота, ведь я был почти мальчиком, когда уехал от вас. Но с тех пор, как я опять стал видеть вас, то ежедневно открывал для себя новые грани вашей красоты, Джианина, возвышенной и одухотворенной благодаря благородству вашей души.

– Молчите, Федерико, молчите! – резко перебила его маркиза. – Неужели вы думаете, что мне приятно слушать подобные признания? Зачем мне знать о том, как вы наблюдали за мной? Если вы это хотели сообщить мне, то я должна сказать вам, чтобы вы держали результаты своих наблюдений при себе.

– Вы никогда бы не узнали, как чарующе действовало на меня ваше присутствие, – с горечью ответил Федерико. – Я не хотел оскорбить вашей женской гордости, но боюсь, что не сумел совладать с собой. За что бы вы иначе вдруг стали ненавидеть меня, готового умереть за вас, если бы вы потребовали? – чуть слышно договорил он.

Федерико ехал рядом с молодой женщиной. Его умоляющие глаза искали ее взгляда.

– Я любила вас, когда вы жили у нас мальчиком, – произнесла она холодным тоном, – но никакая любовь не может продолжаться до конца жизни. Так и мои чувства охладели, и вы правы, утверждая, что я ненавижу вас.

– Джианина, возможно ли это? – воскликнул он, пораженный. – Вы ненавидите меня за то, что я признался вам, как… как я люблю вас?

О, мучительное и осчастливливающее признание! В голове Джианины все спуталось, перед глазами плыли красные круги.

– Да, я ненавижу вас! – резко выкрикнула она. – Я ненавижу вас, как заключенный ненавидит золотистый луч солнца, напоминающий о недоступной свободе! Я ненавижу вас потому, что вы, будто весна, ворвались в мое зимнее одиночество. Я ненавижу вас, как счастливый ненавидит счастье, достающееся другому. Я ненавижу ваше радостное лицо, смеющиеся губы, не знающие страданий и неосуществившихся желаний. И я мечтаю стать покойной и довольной, когда не буду больше видеть вас!

Федерико при ее странных словах немного подался назад. От внезапно осенившей его догадки лицо его побледнело.

– Джианина, дорогая, милая! Вы, кажется, нездоровы и потому произносите странные речи, похожие на горячечный бред, – сказал он. – То, что в вас говорит, не ненависть, а другое, в чем вы не решаетесь признаться себе.

– Вы насмехаетесь надо мной, дерзкий? Слишком долго я слушала вас. Немедленно оставьте меня. Я хочу одна вернуться домой.

– Я ни на шаг не отстану от вас.

– Так есть другое средство избавиться от вашей навязчивости! – воскликнула Джианина вне себя. – Чтобы вы не смели хвастаться вашей победой над моим сердцем!

В эту минуту они подъехали к самому берегу Арно, круто спускавшемуся вниз. Прежде чем Федерико угадал ее намерение, Джианина быстрым движением повернула коня и бросилась к реке. Последовал прыжок, тяжелое падение, всплеск воды.

– Прощай! – раздалось среди волн, почти скрывавших коня и всадницу.

Федерико отчаянно вскрикнул, но сейчас же овладел собой. Он быстро соскочил с коня и не рассуждая бросился следом за Джианиной, прежде чем речные воды поглотят ее.

Джианина при падении выскользнула из седла. Над водой показалось ее малиновое бархатное платье. Федерико удалось схватить его, и он поплыл, держа лишившуюся чувств женщину над водой. Проходивший мимо сторож виноградников помог ему вытащить ее, и несколько минут спустя Федерико стоял на коленях перед спасенной Джианиной, с бесконечной благодарностью смотря на нее. Сторож тронул его наконец за руку и сказал:

– Не оставляйте ее так долго в мокрой одежде. Здесь свирепствуют жестокие лихорадки. Пойдемте в мой дом. Жена лучше нашего позаботится о вашей даме.

Со своей бесконечно ценной ношей на руках Федерико следовал за проводником к недалеко стоявшему чистенькому домику, где приветливая молодая женщина встретила их с изумлением и словами соболезнования. С ее помощью Джианину положили на постель.

– Хорошо бы и вам переодеться в сухое, – говорила жена сторожа при этом, обращаясь к знатному гостю. – Доменико даст вам свою праздничную одежду. Я между тем раздену вашу жену, чтобы она не простудилась от холода.

«Вашу жену?!» Федерико быстро отвернулся, чтобы скрыть румянец смущения на лице.

– Позовите меня, как только она спросит, – приказал он,