Лунная почтовая служба - Хиёко Курису

— Сургуч. Раньше им запечатывали конверты. Расплавляешь свечку и…

— О-о-о! Хочу попробовать! Можно-можно? — перебил я Суйгэцу и взволнованно подпрыгнул.

— Это уже после того, как письмо написано.

— А-а-а… Ну тогда, когда буду писать, тоже воспользуюсь! А пока потренируюсь!

— Потренируешься…

Суйгэцу, видимо смирившись с моим энтузиазмом, зажег горелку спичкой.

— Положи на ложку свечку вот так и растапливай.

— Ага!

Я выбрал маленькую оранжевую свечку и положил на ложку. Вау! Она мгновенно растаяла и превратилась в блестящую текущую массу — как шоколадка!

— Теперь выливай на конверт… и, пока воск не застыл, приложи печать, — подсказал Суйгэцу.

Он достал конверт, я капнул растопленным воском на заднюю сторону и прижал печать в нужном месте. Воск быстро застыл, я почувствовал, как он становится твердым.

Я убрал печать и увидел, как обычная оранжевая свечка превратилась в красивую объемную наклейку!

— Ух! Круто как! Получилось! Получилось!

Вспомнился один фантастический фильм, где тоже показывали такие сургучные печати. Они выглядят дорого и стильно благодаря затраченному на их создание времени. Тяжко было людям в прошлом проделывать такое с каждым письмом!

— А какой узор на этом штампе? Кошка?

— Лиса, — немного обиженно ответил Суйгэцу, обычно спокойный и хладнокровный.

Затем я начал рассматривать одну за другой открытки и наборы для писем на полках. Выглядело так, словно все вручную сделано лично Суйгэцу.

— Ой, сам так нарисовал? Сине-желтый лимонный узор.

— Это двухцветная гравюра.

— А они разве не черно-белые? Как такие мастерить?

Мы каждый год делали гравюры на уроках труда. В младших классах обычно наносили краску на вырезанные и приклеенные фигуры из цветного картона, а с четвертого класса начали вырезать узоры на деревянных досочках с помощью специального ножа.

— Сперва наношу один цвет только на часть узора. Затем, после оттиска, добавляю следующий цвет на другие части и снова отпечатываю на тот же лист.

— А, ясно! — кивнул я, хотя не до конца понял объяснения. — А как получился узор с осенними листочками?

— Разорвал на кусочки японскую бумагу и приклеивал.

— А такой прозрачный?

— Сложил один раз бумагу, затем вырезал ножницами.

— А это? Бумага немного шершавая.

— Это рельефная печать. На втором этаже отделения Лунной почтовой службы есть специальный станок.

Я долго осматривался, неторопливо задавал Суйгэцу множество вопросов об изготовлении этих чудесных вещей. Но вскоре закончил изучение полок и растерялся: что же делать дальше? Суйгэцу сам задал мне вопрос:

— Кому бы ты написал письмо?

— Маме с папой, наверное. У них родился малыш, но они все равно каждый день стараются меня навещать. Надо объяснить им, что я старший брат и все со мной будет в порядке.

— Хорошо. Тогда…

Я заметил на столе стеклянную ручку и не удержался.

— Можно попробую ей написать? — перебил я Суйгэцу и, притворяясь, что веселюсь, подбежал к столу. На секунду Суйгэцу замолчал, но не выдал своего удивления.

— Я не возражаю, но ты пока не будешь писать письмо?

— Не буду! Хочу еще играть!

Жалко, если все так быстро закончится. Мне столько времени нельзя было никуда выходить, хотелось побыть тут еще немного: поболтать с Суйгэцу, исследовать почту…

Делая вид, что не замечаю пристального взгляда Суйгэцу, я вертел в руках стеклянную ручку, а он подошел настолько близко, что почти коснулся меня. Я не мог не посмотреть на него.

— Слушай. Если долго оставаться в состоянии живого духа, то уже не сможешь вернуться в тело, — медленно и четко произнес Суйгэцу.

— Э-э-э…

— Если душа не вернется в тело, ты так и умрешь.

— Да знаю я!

Он произнес эти ужасные слова, но они меня не удивили.

Я уже сто раз читал истории о том, как душа покидает тело и исчезает. И людей, умерших после клинической смерти, наверняка в разы больше.

— А если знаешь, то зачем время-то тянешь?

Я немного удивился. Суйгэцу вроде не проявлял никакого интереса, но, выходит, он понимал, что я пытался задержаться, а не играл или исследовал почту.

— Так мне… страшно!

— Что именно?

— Когда я вернусь в собственное тело, то в груди снова заболит. В этот раз я могу просто умереть!

Я прекрасно понимал, почему врачи так часто заходят ко мне в палату и почему мама с папой каждый день навещают меня. Я знал, что жить мне оставалось недолго.

— Я не хочу умирать. Боюсь быть забытым. И я обманывал, что можно ко мне не приходить каждый день, лишь делал вид, что сильный! Честно говоря, мне очень грустно, когда мама с папой уходят домой. Я боюсь умереть в одиночестве!

Слезы хлынули из моих глаз.

Все это время я сдерживался. Думал, что, как только дам волю слезам, страхи станут реальностью. Я не мог никого спросить: «Я умираю?» Если бы мне соврали, по лицам все было бы понятно.

На самом деле хотелось плакать, бушевать, капризничать. Хотелось закричать: «Не уходите! Останьтесь со мной рядом навсегда!» Но была причина, по которой я не мог этого сделать.

— Я же старший брат. Нельзя думать только о себе, нужно быть терпеливым!

Мама однажды принесла в палату только родившегося маленького-премаленького братишку. Он показался еще более хрупким созданием, чем я сам. Я чувствовал необходимость его защищать и постоянно думал о том, что могу для него сделать, даже оставаясь в больнице.

Быть хорошим мальчиком. Сильным старшим братом. Не оставлять маму и папу одних.

Если бы я не доставлял хлопот родителям, то они бы проводили больше времени с младшим братом. А я этого не смог.

— Так вот чего ты хочешь на самом деле.

Я всхлипывал, шмыгал носом, и Суйгэцу положил мне руку на плечо.

— Напиши об этом в своем письме.

— Не могу… Ведь письма остаются навсегда. Не хочу, чтобы мама с папой вспоминали меня без улыбки. — Я хотел выглядеть достойно, даже когда меня не станет.

— И что будешь делать?

В этот момент я понял, что желаю оставить послание только одному человеку.

— Братишке… напишу письмо. Но он еще не умеет читать…

— Это не проблема. Можешь написать брату в будущее.

— Тогда братишке, когда ему будет столько же лет, сколько и мне сейчас… Сможешь?

— Да. Объем символов ограничен примерно одной открыткой. Выбирай любую.

Я вытер слезы и выбрал украшенную коллажем из рваной бумаги с осенними листочками.

— Ну тогда… Мне нужно опустить эту ручку в чернила и писать?

— Ага.

Я положил открытку на стол и осторожно окунул перо в чернила. Затем аккуратно вывел первую букву, но ее почти не было видно.

— Я не могу писать.

Слезы, которые только остановились, полились вновь.