Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

Город небольшой. В этом ничего странного не было. Странным для Яна было то, что этот человек продолжал жить, хотя Ян ни разу не думал о нем все эти годы. Им обоим стало неловко. Они покивали друг другу с натянутыми улыбками и попрощались.

— Раньше он доставлял травку, — сказал Ян. — Еще в школе. Кажется, жизнь пошла вверх.

— Я понятия не имею, что стало с моими одноклассниками.

— Это не одноклассник. Просто учился в той же школе.

Кира вылупилась на Яна.

— Это очень важное уточнение. Спасибо, что прервал мою мысль.

— Сорян.

— Я знаю только про одну. Ударилась в родословную. Сделала генетические тесты всей семье, проехалась по родственникам в деревнях, изучила архивы. И вот теперь у нее есть древо рода, кажется, до начала девятнадцатого века.

— Фига себе.

— Да-да. Ты когда-нибудь хотел этим заняться?

— Родословной? Нет. Я не особо близок с семьей.

— Почему? У вас что-то случилось?

— Да нет. Как-то так получилось.

— Просто так? Само собой?

— Не знаю. Может, и было что-то. Папу сократили с завода, и с тех пор он, знаешь, как неживой. По сути мертвый. То есть он умер пару лет назад, но по факту — гораздо раньше. Ничто его не радовало. Ему не хотелось жить. И мне тоже не хотелось, когда я был рядом. Я просто не хотел никак с этим контактировать.

— А мама?

— Маме звоню иногда. Не видел ее не знаю сколько.

— Она здесь, в Йошкар-Оле?

— Нет, переехала в деревню, где раньше жила бабушка.

— Странно, да, что вот все так? Грустно как-то.

— Почему?

— Семья ведь должна быть самым важным или хотя бы чем-то важным.

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Так говорят.

— Даже если бы я хотел составить родословную, ничего бы не вышло. Никого выдающегося у нас в роду не было. Все крестьяне. Еще и местные крестьяне, а значит, никаких фотографий, никаких дневников. Ничего. У меня нет этой привилегии — обладать прошлым.

— Привилегии. Какое умное слово.

— Да нет, оно в обиходе.

— В обиходе, — сказала Кира и двинула ртом, будто в нем было не слово, а конфета. — В обиходе.

— Это тебе тоже не нравится?

— Нет, все ок. По отдельности все ок. Я могу представить человека, который говорит «привилегии». И я могу представить человека, который говорит «в обиходе». Но это два разных человека.

— Я один человек.

— Каково это — объединять в себе две разные сущности?

— Спрашивает человек, который использует слово «сущности».

— И все же?

— Я понятия не имею, о чем ты говоришь.

Кира осмотрела его, потом отвернулась и, обдумав что-то, кивнула.

— У нас, наверное, кто-то был, — сказала она. — То есть что-то можно восстановить. Но я вот смотрю на ту одноклассницу и не хочу.

— Почему?

— Ну знаешь, кажется, что, если ты берешься за такое дело и в итоге получаешь вот это знание, да, на несколько веков — кто ты, откуда, кто твои предки, — это должно дать тебе какое-то спокойствие, уверенность, не знаю, направление? То есть ты ведь можешь понять свое место в вечности. Как будто это должно все изменить. Твое восприятие.

— Может быть. Никогда не думал об этом.

— Так вот. А та одноклассница, она просто стала скучной теткой. Знаешь таких, которые вот про детей, которые находят оправдания всему на свете. У нее предки от репрессий кто погиб, кто уехал в концлагерь. И что ты думаешь? Она говорит, мол, все было не так страшно. Перегибы, все дела. Но в целом не так страшно, как все описывают. И так со всем! Все у нее не так однозначно, все сложно, многогранно и… просто ну на самом деле это значит, что все для нее в общем и целом ха-ра-шо.

— Знаю таких, да.

— И вот мне от этого не по себе. Что, если вечность — это, знаешь, такая подлая штука? Как океан. Все сглаживает. Страдание, счастье — все ничто. А это ведь не ничто. То есть для самого человека это всё. Наверное, я боюсь, что, если я осознаю вечность, тоже стану такой бесчувственной и бездушной. А сама о себе буду думать очень высоко.

Ян водил языком по зубам.

— Мда, — сказал он.

— Что?

— Ничего. Просто все эти темы. Не то, о чем я привык говорить.

— О чем ты обычно говоришь?

— Типа, не с тобой, а с другими? Не знаю. О чем-то обычном.

— Нормальном?

— Да. Нормальном.

— Думаешь, я ненормальная?

— Я говорил не про тебя. Про разговор. Диалог. Вот, видишь? Ди-а-лог. Я никогда в жизни не произносил слово «диалог». Оно странно ощущается во рту.

— Теперь я странная?

— Слово, не ты.

— Ну я люблю говорить о таком. Простите, если это ненормально.

— Это не то, что я имел в виду.

— А что ты имел в виду?

— Я уже не помню.

— Я считаю, что нужно говорить обо всем. Обсуждать все. Делиться.

— Да. Да. Просто… зачем?

— Зачем? Серьезно?

— Да, зачем?

— А что ты предлагаешь — молчать? Чтобы все восемь миллиардов людей просто молчали?

— Нет. Не знаю. Просто я не знаю всех этих умных слов. Не умею крутить ими так, чтобы это звучало как что-то не ебать какое просветительское. Я просто говорю, как все говорят. О том же, о чем все говорят. И разговоры заканчиваются тем же, чем у всех.

— Чем?

— Ничем. Поболтали, и все. Разошлись.

— Значит, ты из этих, да, у которых все хорошо? Все нормально. Которые не паникуют. Все ок.

— Нет. Думаешь, я совсем тупой? Я понимаю, что вокруг полная жопа и мы в самом ее эпицентре. Я знаю это. Это понятно.

— И? Разве не нужно об этом говорить?

— Чтобы что? Чтобы выговориться? Давай выговоримся.

— Нет, чтобы найти выход. Решение.

— Слова ничего не решают.

— А теперь ты говоришь, что я наивная, да? Заебись.

— Нет. Опять же, это не то, что я имею в виду. Видишь, почему я не люблю все эти слова? Они вылетают из моей головы, попадают наружу и значат уже что-то совершенно другое. Кому такое понравится?

— Мне.

— Ну, потому что ты из этих.

— Из каких?

— Умных.

— Я бы так не сказала.

— Вот опять. Я бы так не сказала. Так бы сказал только умный человек.

— А как бы сказал тупой?

— Нихуя.

— Нихуя.

Ян перемотал серию на начало, потому что они всё пропустили.

— Будешь еще пиццу? — спросил он.

— Нет, доедай.

Вова, Никита и Данил молча сидели с пинтами пива за круглым столом и пялились в телевизор — не