Только дальний свет фар - Илья Мамаев-Найлз

в один и тот же, а каждый в свой, тот, который висел прямо напротив, для которого не надо было выворачивать шею. Везде показывали футбол.

— Стрипухи будут? — спросил Никита.

— Только если за ваш счет, — сказал Ян. Он положил телефон на стол и включил громкую связь.

— Алло?

— Леш, — сказал Ян, — мы все тебя ждем.

— Я не могу, пацаны.

— Почему?

— Ну не могу.

— Почему?

— Я постирал все трусы.

Никита подавился пивом, и оно вылетело наружу фонтаном, будто он на самом деле был китом. Он прокашлялся и заржал.

— Это слишком тупая отмазка даже для тебя, — сказал Ян. — Ты что, серьезно пропустишь мой мальчишник? Разве ты не знаешь, что это особенный день? Что это апофеоз мужской дружбы? Вы должны проводить меня в новую жизнь.

— Я был на прошлом. Давай я приду, когда ты будешь жениться в последний раз?

— Как я и сказал, мы тебя ждем.

— Ян.

— Алексей.

— Пить я не буду, — сказал он и повесил трубку.

Зрелище за столом было печальное. Обрюзглые лысеющие мужики даже отдаленно не напоминали пацанов, которых Ян когда-то знал.

— Что с вами стало?

— Дети.

— Алименты.

— Беги, миленький, давай! — сказал Данил и сжал кулак. Последние полчаса он советовал телевизору, как играть в футбол. — Извините.

— Как выглядят нормальные мальчишники? — спросил Вова.

— Не так.

— Нужны стрипухи, — сказал Никита. — Поехали к стрипухам.

— Меня жена убьет. — сказал Данил.

— Меня тоже, — сказал Вова.

Они подняли бокалы и чокнулись. Когда приехал Леша, они решили, что единственное, что может спасти этот вечер, — это бархопинг по самым злачным наливайкам города, и отправились в кафе-бар «Дубай». Снаружи были нарисованы зеленые пальмы. Внутри одна небольшая комната с желтыми стенами, темными шторами и дряхлыми столами.

— Мы закрываемся, — сказал мужчина за небольшой барной стойкой.

— Мы быстро. Пять стопок водки.

— Я не буду пить, — сказал Леша.

Ян кивнул мужчине, мол, заказ прежний. Мужчина поставил рюмки на стол и налил водку. Все взяли, и Леша тоже.

— За новую жизнь, — сказал Ян, и все чокнулись.

Они вышли на улицу. Город потемнел и опустел. Фонтаны на бульваре выключились. Отдельные вывески горели яркими цветами и рекламировали страховые конторы, адвокатов, школы английского языка и алкашки.

— Ну ладно, — сказал Леша. — Еще по одной, и все.

Время не было очевидным, пока небо не стало светлеть, и так совпало, что последняя наливайка на краю города находилась вне власти частей дня — они скрылись от рассвета в подвале. Не было никого, кроме барменши и высокого тощего мужчины, но и тот не то чтобы был.

— А мне ведь завтра на работу, — сказал Леша.

— Завтра еще нескоро. У нас есть еще целое сегодня.

Это успокоило Лешу, его лицо расслабилось.

— Черт, — помолчав, сказал он, — так мне же не завтра, получается, а сегодня.

Ян повертел стопку пальцами, и его укачало.

— Это меняет ситуацию.

Они вызвали такси. Через пять минут вдали на дороге показалась машина, она замедлилась перед баром, словно собиралась остановиться, но вместо этого взревела и понеслась прочь.

— Он что, посмотрел на нас и уехал? Он реально просто уехал?

— Кажется, мы выглядим не очень.

Им не хватило оптимизма вызвать другое такси. Вместо этого позвонили знакомому. В салон все не поместились, поэтому Ян с Лешей полезли в багажник. Крышка захлопнулась, и мир погас, оставшись только ворсистыми стенками. Машина куда-то ехала, и они в ней тоже ехали куда-то.

— Я хотел с тобой поговорить, — сказал Ян.

— Про Киру? Про аборт?

— Да.

— Так мы уже поговорили раза три. Не переживай, все будет.

Ян повернулся туда, где должно было находиться лицо Леши, но там была одна пустота. Он испытывал радость и облегчение, для которых не мог найти слов.

— Как же я хочу на Бали, — сказал Леша.

— Кто не хочет.

— Я даже не про пляжи и море. Это тоже. Там очень красиво. Природа невероятная, но я… Блин, знаешь, они там… Я столько всего там видел.

— Что ты там видел?

— Там такая мистика.

— Мистика?

— Все эти обряды. Они каждый день молятся. Повсюду всякие духи.

— Ага.

— Мне чего-то здесь не хватает.

— Чего? Духов?

— Не знаю. Что тут у нас? Все эти гаражи с крышами из разной черепицы, ржавые ворота, дыры в асфальте. За ними хрущевка. Пускай даже новый дом. Новый дом выглядит как новая хрущевка — та же однотипная застройка, дешевые материалы, жизнь метражом в то, что кто-то определил достойным человека. А этот кто-то, наверное, вырос в хрущевке и считает, мол, а как же — достойно, это достойно, ведь я же так жил, а у меня жизнь достойная. Эта заниженная планка существования — вот что меня бесит. Выживать у нас уже считается жить хорошо. А жить действительно хорошо — этого мы даже не можем представить, у нас просто нет этого в голове. Мы смотрим тревел-блогеров на ютубе, и там эта жизнь, хорошая жизнь. Вот у них парк, вот у них жилье, в котором все продумано, вот у них велосипедные дорожки. Ты бы знал, как я мечтаю о велосипедных дорожках. — Леша замолчал.

Машина повернула, и их потянуло к одной стенке, потом к другой. Видимо, водитель не сбавил скорость перед лежачим полицейским, и Ян подлетел.

— Да, и у нас есть велосипедные дорожки, — продолжил Леша, будто его никуда не подбросило. — Только ты попробуй по ним поездить. Проехал пятьсот метров, и все, дальше на тротуар или по дороге с машинами. Тащишь по ступенькам велосипед. Нашел еще одну дорожку и радуешься, снова по ней едешь еще метров пятьсот. И все вот так, все вот так. Моменты хорошей жизни. Где-то это норма, базовый уровень, а у нас вау, люкс, премиум. Как будто это не норма, а что-то сверх нее.

— И что, на Бали не так?

— Что?

— Бали. Ты сказал, что хочешь на Бали. Там нормальные велодорожки?

— Там не нужны велодорожки. Там улицы — велодорожки. И там духи.

— Блин, съезди в деревню, там священные рощи. Куго, Юмо, все дела.

— Нет там больше ничего. Где-то в Кировской еще что-то осталось, но так, не то. Это не то.

— Не знаю.

— А тебе нормально? Тебе не хочется во что-то верить? Тебе это не нужно?

— Я верю.

— Во что?

— В энергию, — сказал Ян, — в энергообмен. Если ты делаешь что-то плохое, то и с тобой происходит что-то плохое.

— Как карма.

— Наверное.

Леша постучал по потолку багажника, как будто это была его голова.

— Но это не то, — сказал он. — Ты веришь во что-то еще? Что-то большее?

— Я понимаю, о