Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Голубушка моя, целую тебя горячо, ты слышишь? Обнимаю и прижимаю к своему сердцу (…), мое сокровище Руша! Будь здорова, родная! Целую тебя и дочурку мою. До Баку я еще не добрался – там, наверное, много твоих писем ко мне.

Передай мой привет маме, Муре и твоей маме.

Любящий тебя всем сердцем муж твой Димитрий.

P.S.

19 сентября, суббота, Баку.

Моя дорогая, все изменилось: вчера получил назначение в ремонтно-восстановительный батальон инженером – выезжаю завтра. Выезжаю один – друзья мои остались в маршевом батальоне. Сегодня в Баку в командировке. Кроме открытки от твоего отца, ничего нет. Целую тебя, милуша. Жди дальнейших известий. Твой Дима».

Думаю, что именно с осени сорок второго года неистребимая почта все-таки несколько захлебнулась почтовыми треугольниками. Во всяком случае, именно тогда мучений обоим разлученным супругам прибавилось стократ: они по каким-то причинам почти перестали получать письма друг от друга. Отсутствие вестей от любимого человека – и безо всякой войны тяжкое испытание, а тут… Думай, что хочешь – и мысли самые страшные, потому что – война.

Димитрия переводят в город Грозный.

«Грозный, 3 октября 42 г.

Моя милая женушка Руша!

Я прибыл сюда 23 сентября, 24-го получил назначение и к сегодняшнему дню оформлен приказом в ремонтном батальоне инженером по техническому контролю. Теперь судьба моя связана с этим батальоном. Мои длительные скитания и неопределенность моего положения окончились. Я очень этому рад по вполне понятным причинам. В сущности, впервые за все время моего пребывания в армии у меня в руках не только конкретное, но и мне соответствующее дело. Нельзя, правда, недооценивать и большой ответственности – новая деятельность требует большой работы над собой, помимо текущей работы. Я это знаю, и охотно этому отдался. Материальное положение мое улучшается, и я смогу помочь тебе, дорогая.

Первые дни я провел здесь в качестве «американского» наблюдателя, вступив в должность лишь 1 октября, но за это время я успел ознакомиться с работой и, что не менее важно, с людьми. Но об этом после, скажу лишь, что впечатления благоприятные.

Живу я на частной квартире. В прошлое воскресенье снял комнату за 100 рублей в месяц у одной старушки. По существу, две комнаты, совершенно изолированные от хозяйской части, как здесь построено большинство домов. Старушка живет одна с маленькой, но злющей собачонкой, которая только теперь со мной свыклась. Внешне старушка вполне прилична и даже культурна. Кругом чистота, все прилизано и выметено. Во дворике водопровод, в доме есть электричество. Комнаты оказались совершенно пустые, без мебели. Добрая старушка поставила мне стол, табуретку и дрянную, совершенно провалившуюся кровать с матрацем такого же качества, заплатанную простыню и подушку. Одеяла не нашлось – укрываюсь шинелью, да и не раздеваюсь по причине холода и сырости. В первую же ночевку здесь ко мне возвратился бронхит, о котором я совершенно забыл с тех пор, как мы стали жить с тобой вместе, в первый раз за все время, как я в армии. Придется, наверное, расстаться со старухой и квартирой. Осень началась и здесь – холодные ночи, днем же еще не холодно. Подумать только, что еще совсем недавно, 21 сентября, я купался в Сумгаите в море.

Мой дорогой ангел! Целую тебя (…). Поцелуй дочурку.

Любящий всегда твой Дима».

«6 октября 1942 г.

Кинель-Черкассы

Милый, дорогой Димочка!

Наконец-то я получила долгожданное письмо. Я очень давно не имела от тебя писем и ужасно беспокоилась. Каждый день ходила на почту. Шла с надеждой в сердце, что вот, наверное, лежит письмо от моего Димуши, но каждый раз меня ждал ужасный ответ: «Нет ничего», и я возвращалась с пустым сердцем и навертывающимися слезами на глазах. Роднушенька мой, меня еще огорчает то, что ты не получаешь моих писем. Из Горького все мои письма пришли обратно, наверное, и из Баку придут. Все мои мысли и чувства, устремленные к тебе в письмах, не доходят до тебя. Но ничего, мой родной, ты все равно знаешь и чувствуешь, что твоя Тамара только о тебе и думает, что ты ни на мгновение не покидаешь моего сердца, что нет дороже тебя никого и ничего на свете. Мой адрес – Левобережная ул., д. 64, дом А.С. Каштаевой. Но ты продолжай писать мне до востребования.

Мы все здоровы. Олечка стала совсем большая. Когда приедешь, увидишь, какая она прелестная. Беленькие волосы стали уже длинные, у нее очень умные большие голубые глаза. Кукла у тебя, а не девочка!

(Вмешиваюсь на правах дочери, которая родится у Оли день в день через четверть века после даты написания этого письма. У дедушки Димитрия глаза до конца жизни были ярко-голубые, в синеву, у бабушки Тамары – светло-серые: их дочка, а моя мама неизвестно откуда имеет глаза редчайшего изумрудного цвета; где там ее мать углядела голубизну – мне неведомо, может, просто хотела лишний раз сделать приятное мужу – тем, что дочка, якобы, пошла в него. Не знаю, как в младенчестве было, – но она выросла полной копией своей матери, и внутренне, и внешне. – Н.В.)

Несмотря на все невзгоды, на неподходящие для ребенка условия, она все равно прекрасна. Она знает, что ее папа на войне и что он скоро приедет, она это всем говорит. И еще она знает, что ее папа у мамы в сумке. Когда кто-нибудь спрашивает, где ее папа, она сейчас же просит сумку и достает твою фотокарточку, объясняет, что папа ее хороший, и целует карточку.

Ольга Павловна с Мурой живут в Куйбышеве. Имеют квартиру с удобствами, нет забот о дровах. Мура хорошо зарабатывает. Живут, ни в чем не нуждаясь. Ольга Павловна с одной гражданкой послала Олечке посылочку, но та присвоила ее себе. Уж так обидно – украла у ребенка!

Мой отец приехал в командировку на завод в Тимашево, недалеко от нас. Был несколько дней у нас. Привез нам с мамой теплое белье, и от твоих тетушек и моих родных много вещей для Олечки. И вообще все необходимое. Совсем забыла тебе написать, что мы живем у одинокой женщины и должны отапливать избу. У Веры жить оказалось невозможно ввиду полной разоренности ее избы.

До свидания, мой прекрасный дорогой муж, я люблю тебя в тысячу раз сильнее прежнего, хотя и раньше любила тебя