Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

Целую и обнимаю тебя, мой муж, мой Димушенька. Как я люблю тебя! Будь здоров и счастлив. Тамара».

«Грозный, 21 октября 42 г.

Милая моя голубка Руша!

Я хотел сказать тебе, дорогая, что я по-прежнему люблю тебя, что я люблю тебя горячо, что я вспоминаю каждое твое движение, каждое твое слово, твои поступки – и всегда и во всем ты самая прекрасная. Милуша моя сероглазая, у меня просто нет слов, но ты все равно все знаешь сама про мою любовь. Ее не изменит время – знай это. Жена моя, получаешь ли ты мои письма? А я, родная, уже два с половиной месяца не получаю от тебя ни строчки. Без писем твоих тоскливо, но я знаю, что ты много писала мне за это время, и когда, наконец, почта дойдет до меня, я получу сразу пачку твоих писем, как это было в Казани, а потом в Горьком. Я нахожусь там же. Работаю инженером на должности начальника ОТК. Могу сказать, что к концу месяца начинаю чувствовать более или менее твердую почву под ногами, потому что этот месяц для меня был месяцем приобретения практического опыта. Чем дальше, тем будет легче. Людьми, с которыми приходится работать, я доволен в основном.

Ты, наверное, очень за меня беспокоишься? Не нужно, родная, к этому нет оснований. Я здоров и ни в чем не нуждаюсь, живу у своей старухи, но думаю перебраться от нее.

Тамарочка, наступает зима, которую тебе еще раз придется провести в Кинели. Боюсь я за тебя и за свою дочку… Постараюсь выслать тебе отсюда денег.

Целую тебя, моя женушка, крепко прижимаю к сердцу.

Всегда твой, горячо любящий муж Димитрий».

«Грозный, 5 ноября 1942 г.

Что случилось, голубка моя Руша?

Почему нет писем от тебя? Ведь ты раньше так часто писала мне! Молчание твое меня сильно беспокоит и заставляет предполагать недоброе. Здорова ли ты и дочка наша? Может быть, ты тоже не получила ни одного из тех писем, что я посылал тебе, и потому не пишешь сама? Сердце твое должно подсказать тебе, что я все так же люблю тебя горячо, как и раньше, несмотря на год нашей разлуки. Мне только тяжелее переносить ее без твоих писем.

Люди, с которыми я работаю, хорошие в своем большинстве, но среди них я один: поговорить не с кем. Любимая, ты ведь не забыла меня, правда? Мне остались пока лишь воспоминания о чудесных днях, проведенных вместе, о том, какая ты чудесная…

Я знаю, дорогая, тебе трудно. Вновь надвигается суровое время – зима со всеми ее заботами. Я боюсь, что к этим лишениям может прибавиться и сомнение, которое разъедает веру. Но ты найдешь в себе силу пережить все это.

Жизнь моя здесь проходит в кипении. День начинается с 6 часов и длится до ужина, после которого я возвращаюсь к себе, если нет необходимости задержаться. Обычно это бывает около 9-ти вечера. Утром, по правде сказать, я чаще всего прихожу часам к 7-ми, но хочу, все же, принудить себя вставать раньше.

Сегодня я был в бане с большим удовольствием и наслаждением, потому что мылся в отдельном номере с ванной. Я пишу об этом, потому что для меня это явилось событием. Должен признаться, что нет никаких препятствий сделать это событие очень частым, кроме собственной моей неповоротливости.

Руша, моя дорогая женушка! Целую тебя крепко, слышишь? Любимая, пиши мне! Целую тебя еще раз, поцелуй мою дочку, родная.

Любящий тебя, всегда твой муж Димитрий».

Но его письма не все доходят, а ее – куда бы она их ни посылала – в Горький, Баку, другие места – все возвращаются обратно к ней… Оба трогательно молоды и, несмотря на то, что во время войны логичнее предположить все-таки именно смерть, боятся потерять друг друга иначе: забудет, разлюбит…

А дела-то все хуже: надвигается следующая зима в Кинель-Черкассах, и шансов пережить ее меньше и меньше:

«19 ноября 1942 г.

Кинель-Черкассы

Мой дорогой Димуша!

Давно я тебе не писала, ты не пугайся, пожалуйста, но я была больна. Я только недавно отняла дочку от груди и по своей вине, по своей неосторожности, застудила грудь, и у меня получилась грудница. Это очень неприятная вещь, но дело обошлось без операции. Я тебе уже писала, что здесь у меня есть знакомая, детский врач, она мне очень помогла, она мне составила препарат, чтобы каждый день делать компрессы, и все прошло.

Живем мы по-прежнему, все так же хочется уехать отсюда. Зима предстоит еще более трудная, чем в прошлом году. Холода уже начались, а у нас все еще нет дров, картошкой мы тоже не смогли запастись. Дров купим в воскресенье, продав что-нибудь из вещей. Очень трудно что-нибудь продать: не покупают.

Олечка здорова, баловница просто невозможная. Но ласковая она такая и хитренькая. Волосики у нее стали длинные, по шейке, я не хочу ее стричь. Говорит она тоненьким голоском и обязательно смотрит в глаза. Если она что-нибудь говорит, а я на нее не смотрю, то она будет до тех пор повторять, пока не посмотришь на нее.

Хочется ее скорей увезти в Москву – в такой грязи мы живем: кругом сажа, копоть, ни к чему подойти нельзя, а она только среди этого и находится, не успеваю ее мыть.

Димушенька, дорогой мой, я очень соскучилась по тебе, так хочется увидеть тебя скорей. Я надеюсь, что теперь уже недолго мне осталось ждать. Родной, наконец-то я обниму тебя, моего ненаглядного. Наконец-то ты увидишь свою дочку, и дочка будет знать своего папу, будет любить. Я знаю, родной, что она принесет тебе много-много радости, какой ты не испытывал никогда. Она будет смотреть на тебя своими светлыми голубыми глазками, улыбаться своим прелестным ротиком и обвивать шею твою своими нежными ручонками.

До свидания, мой любимый муж Димушенька (…)

Любящая тебя всем сердцем твоя Тамара».

Ждать оставалось более трех лет. Но это письмо, как и многие другие, до Дмитрия не дошло, вернулось «за истечением срока, неявкой адресата». «Очень неприятно получать свои же письма», – напишет мужу бабушка. Она их