Голоса любви на путях войны - Наталья Александровна Веселова

доходят мои слова привета и любви. Но мне кажется, что ты их получишь, если сам куда-нибудь не передвинешься. Письма, которые я послала тебе в Горький и Баку, почти все пришли обратно «за истечением срока явки адресата». Очень неприятно получать свои же письма.

У нас сейчас стоит очень холодная погода, каждый день бураны, такие, что за водой едва возможно дойти, сшибает с ног ветер.

Любимый, ты пишешь, что обрил голову и носишь усы, и я, пожалуй, не узнаю тебя теперь. Но нет, родной, ты ошибаешься. Если бы на самом деле лицо твое, да и весь ты сам был бы неузнаваем, даже изуродован, а я бы ослепла, то все равно я узнала бы тебя, почувствовала бы сердцем, что это ты, мой Димушенька. Ты знаешь, как сильно я тебя люблю, и ничто – даже долгое время разлуки, не охладит моей любви, а наоборот.

Только, Димушенька, почему ты стал носить усы? Я очень боюсь, что ты хочешь нравиться кому-то, кроме меня. Смотри, милый, люби только меня.

Я же, родной мой, на самом деле очень изменилась. Сама стала очень худенькая, как тогда, когда ты полюбил меня, и лицо изменилось. Я иногда посмотрюсь в зеркало – и собственное лицо мне кажется незнакомым. Какой-то новый страшный отпечаток на нем от переживаний и забот. Да и длинные волосы изменили лицо, мои косы стали теперь ниже пояса. Но, Димушенька, ты не подумай, что я стала плохая, и не разлюби меня.

Димушенька, как я рада бываю, когда получаю твои письма! Настроение делается совсем другое. Легче становится жить и думать о будущем, любимый!

Друг мой, дорогой мой муж! Если бы ты только знал, как я соскучилась по тебе, как хочется с тобой скорей увидеться. Так хочется тебя обнять и расцеловать. Ты, наверное, забыл мои ласки…

Скорей бы прогнали проклятых фашистов с нашей земли. Скорей бы ты вернулся ко мне и своей дочке Олечке. Дочку свою ты, конечно, не узнаешь. Она очень рослая девочка, очень умная и сообразительная, ей дают возраст больше, чем на самом деле. Знаешь, что она мне заявила как-то? Я ей говорю: «Доченька моя маленькая!», а она мне на это отвечает: «Нет, нет». Я ей: «Почему же? Как же так – нет?». А она: «Папина Оля, на папу похожа». Она запомнила, как я ей говорила, что она на папу похожа, сообразила и сказала.

Родной, ты собираешься выслать мне денег, это хорошо. Я все-таки очень нуждаюсь. Погода стоит ужасная, продать что-либо не удается, да и продавать почти нечего. Олечка уже вторую неделю без молока, только картошка и хлеб. О себе я, конечно, теперь и не говорю, я уже отвыкла ото всего, забыла вкус масла. Одна у меня забота – чтобы дочка была сыта.

Пиши мне, родной, чаще, не забывай. Будь здоров и счастлив, люби меня, а я люблю тебя сильней, чем прежде. Горячо целую тебя, мой Димушенька.

Твоя Тамара».

И это письмо тоже вернется – так и не узнает муж про ее новое лицо и отросшие косы… Красить волосы бабушка никогда не станет, длинными их сохранит до старости: основная ее прическа в моем детстве – седая коса короной вокруг головы. Голова болела от железных шпилек – но какое это могло иметь значение, если Димочке нравилось!

… А он в эти дни на Северном Кавказе:

«17 января 43 г.

Моя дорогая Тамарочка!

Утром 11-го числа я покинул Грозный. Теперь нахожусь в Моздоке. Путешествие сюда, несмотря на незначительное расстояние, заняло почти трое суток. Приходилось ночевать в крытом кузове машины, в котором была устроена маленькая теплая печка. Благодаря ей, не приходилось страдать от холода, было подчас даже жарко. Затем я квартировал в селении, именуемом Троицкое, в обществе двух шоферов, своего писаря и двух девушек из санчасти и хозчасти. 16-го, т.е. вчера, перебрался с той же компанией, уменьшившейся на одного шофера, на квартиру в самом Моздоке. Надо сказать, что эта комната имеет довольно умеренную температуру и всего лишь две кровати, одна из которых была предоставлена мне по праву старшинства служебного и фактического. Это все же побудило меня и моих спутников искать более удобное помещение. Нашли еще две комнаты, и шофер с девушками перебрались туда, я же пока остался здесь и, пожалуй, вообще тут останусь со своим писарем или, если уж будет совсем холодно, найду отдельное помещение. Это не так уж трудно: народ – местное население – очень радушно нас встречает, видимо, немцы крепко им насолили. Немецкие разбойники мародерствовали здесь, как и в других местах, где они побывали, город также хранит многочисленные следы их варварства. Как ты знаешь из газет и радио, они сейчас очень здорово "цурюкают" (от слова "ƶurűcken" – возвращаться или попросту драпать).

Здесь меня, наконец-то настигла зима. Выпал снег, все побелело, морозы удерживаются 10-12⁰С. Я уж не чаял увидеть здесь зиму. Как бы там ни было, прощай, уютное грозненское житье у Нины Артемьевны и паровое отопление на работе, в тех. части. На одном месте теперь долго быть не придется. Но все это, дорогая, такие мелочи…

Моя милая женушка, я все представляю тебя с собою, а с нами рядом – и нашу детку, но ее представить себе мне трудно – ведь я видел ее такой маленькой! А между тем, она ведь многое понимает, знает, что ее папа «там», спрашивает, целует ли папа Олю, когда ты получаешь мои письма. Теперь я уже знаю, как выросла моя дочурка. Пиши мне, дорогая, больше про нее, мне очень радостно сознавать и гордиться, что у меня есть мой такой прекрасный ребенок. А все ты, моя любимая супруга, дорогая жена моя. Знай же, и чувствуй мою любовь к тебе! (…)

Ты пишешь, что ты ходишь в лес за хворостом в эти холода. Моя милуша, какие испытания выпали на твою долю! Ты ведь совершенно не привыкла к такому труду! Но будь осторожна и береги себя: так легко простудиться и захворать. Помни, дорогая, что у тебя нас двое. Моя голубка, что ты делаешь с собой? Разве можно не спать несколько ночей подряд, потому что нет писем? Сколько может быть разных случайностей, когда письма не доходят! Милая моя женушка, как ты можешь предполагать, что я сержусь на тебя? Ты забыла, наверное, о том, как горяча моя любовь к тебе. Отгони от